В этот раз Машу опять разбудили странные звуки. Она слышала эти шорохи и шебуршания уже несколько ночей подряд, и объяснение, что это де оседают потревоженные взрывом породы, её не удовлетворяло. Давно они должны были осесть. Осторожно, чтобы не разбудить котёнка, спавшего у неё в ногах, девушка привстала на узкой деревянной койке и прислушалась
Почти неделя прошла с тех пор, как они зажили вдвоём, и за это время Маша успела здорово прикипеть к нему. Оригинальное имя ему она пока не придумала, называла просто — Малыш. Для трёхмесячного котёнка он был очень флегматичным, спал примерно восемнадцать часов в сутки, а остальное время проводил полусидя-полулёжа, глядя на неё преданными глазами. Максимум, что он мог, это совершить степенный променад по комнате, отрабатывая походку. В коридор зверёныш никогда не рвался.
Её соседи-врачи отнеслись к его появлению снисходительно. Во всяком случае, они никогда не высказывали ей неодобрения. С котёнком не было проблем. Он не орал, не бегал, а к тазику она приучила его с первой попытки, просто посадив туда и оставив на некоторое время.
Да и мыши в последние дни совсем распоясались. Как только они пробрались в герметичное убежище? Демьянов по этому поводу однажды отрядил человек сто на замазывание микроскопических щелей в стенах, но те как лезли, так и лезут. У Маши на этот счёт была своя версия. Она подозревала, что маленькие твари пришли не после катастрофы, а жили себе тихо-мирно на складе ИЧП «Мухамедзянов» с самого дня сдачи помещения в аренду.
«Вот Малыш подрастёт немного и всех их переловит», — часто говорила Чернышева, словно не замечая, что из её слов вытекает, что им придётся провести в убежище минимум полгода. Но с этим, похоже, уже все смирились.
Незаметно котёнок стал для неё самым дорогим существом. Такое с ней происходило впервые. Сколько она себя помнила, у них дома всегда жили кошки, но ни одну из них нельзя было назвать по-настоящему домашним животным, не то что членом семьи. Они гуляли сами по себе, сами обеспечивали себя питанием и досугом и никогда не допускались до человеческой постели, куда и не стремились, предпочитая проводить ночи, выслеживая добычу или общаясь с друзьями-подругами во дворе.
Малыш вёл себя по-другому. Даже если оставить в стороне его бесшёрстность, в нём было много необычного. В его повадках проскальзывало что-то неуловимо собачье. Ну где, к примеру, увидишь кота, который лижет людям руки и лицо своим шершавым языком?
Он тоже привязался к ней. Не к жилищу, что, по идее, должны делать кошки, а именно к хозяйке. Он не возражал, когда она брала его с собой в медпункт, и мог спокойно сидеть у неё на коленях или даже под стулом, но оставаться в комнате один не любил. Когда же ей приходилось ночевать на работе, а такое случалось нередко, учитывая её напряжённый график, котёнок начинал скучать. Страдал он молча, но стоило девушке показаться на пороге, как Малыш буквально бросался ей на шею. Каким-то образом животное узнавало о её приближении. По звуку шагов, по запаху, а может, и вовсе по эманациям биополя, но всегда, стоило ей открыть дверь, как он был тут как тут.
Ластился котёнок к ней и ни к кому больше. Других людей он побаивался, и, когда в комнате находились посторонние, вёл себя настороженно. Стоило кому-нибудь громко рассмеяться, звякнуть посудой, топнуть или хлопнуть дверью, Малыш тут же забивался под кровать и долго не покидал укрытия. При этом он был удивительно покладист. Наверно, его можно было мять и тискать как мягкую игрушку, а он не выпустил бы когтей. Скорее всего. Но Маша оборвала бы уши любому, ребёнку или взрослому, если бы он вздумал провести такой эксперимент.
Странности в комнате начались давно, просто на первых порах никто не придавал им значения. Сначала люди заметили, что оставленная в открытых упаковках еда имеет тенденцию убывать. Потом это же стало происходить и с продуктами в тумбочках. Наконец, у жильцов начали пропадать даже несъедобные предметы. Первой это ощутила на себе сама Чернышева, лишившись электронных часов, которые она оставляла на тумбочке. Пятнадцать человек её «сокамерников» разводили руками — вечером видели, а утром как сквозь землю провалились. Хотя куда уж глубже.
Поиски продолжались недолго. В комнате было не так много мест, куда часы могли закатиться. Да и какой смысл лазить с фонарём по углам ради вещи, каких на складе вагон? Но именно тогда ей в голову впервые пришла мысль, что не только они, люди, считают убежище домом. Чернышева не верила в полтергейст и в то, что кому-то из соседей понадобилась эта китайская поделка. Чужих тут не бывало, в комнате проживал только медицинский персонал.
Дальше — больше. В тот день, вернувшись к себе после дежурства, она не обнаружила Малыша на обычном месте, в коробке рядом с её нарами, где лежала тёплая подстилка. Там он обычно и спал, свернувшись в клубок и закрыв коричневый нос лапами, когда хозяйки не было дома. Теперь вместо этого он забрался к ней на койку и забился в одеяло. Маша была готова поклясться, что мордочка и глаза у него были испуганные. Кого, спрашивается, тут бояться?
Кот был ещё и лекарством от депрессии — состояния, которого она в прошлой жизни не знала. Маша не раз обзывала себя плаксой, нюней, но ничего не могла поделать со свербящей тоской, которая нападала на неё, когда она оставалась одна. Разве что работа помогала отвлечься. Теперь Маша больше не скакала по руинам, а сидела в тёплом кабинете, но нервных клеток это сжигало не меньше, чем выходы на поверхность. С девяти утра, как по команде, в медпункт тянулись нытики, у которых, независимо от пола и возраста, даже жалобы были типовыми: слабость, тошнота, расстройство пищеварения. Некоторые просили дать чего-нибудь от головы — шуточки про гильотину надоели девушке уже на пятом посетителе. Каждому второму она выписывала витамины, которых было завались, каждому пятому, с согласия главного врача убежища — дополнительный продпаёк. Но часто она не могла помочь ничем. Половину пациентов выпроваживала, даже не осматривая. Это были люди с расшатанной психикой или симулянты, которые пытались отлынивать от работы. Она научилась узнавать их за версту. Изредка были действительно тяжёлые случаи — лучевая болезнь, острые инфекционные заболевания. Тогда Маша вызывала старших коллег.
Попадались среди бесконечной вереницы посетителей и весьма любопытные экземпляры. Оказавшись в подземелье, почти все недавние жители научной столицы Сибири перестали уделять внимание гигиене, сначала вынужденно, из-за недостатка воды и бытовой неустроенности, а потом и привыкнув к такому ходу вещей. Протер человек лицо мокрым полотенцем, вот и весь утренний туалет.
С одеждой тоже была связана серьёзная проблема. Первоначально у многих не было с собой даже смены белья. Потом поисковики худо-бедно решили эту проблему, но не до конца. Наверху, где двадцать третьего числа вспыхнуло всё, что могло гореть, найти одежду было непросто, особенно в удовлетворительном состоянии.
Однако дело было не только в этом. Кое-что поисковикам всё же удавалось достать — например, из закрытых контейнеров. Но даже новая одежда не шла впрок жителям убежища, потому что под землёй она быстро маралась и изнашивалась. Это случалось то ли из-за особенностей здешней атмосферы, то ли по причине небрежного отношения самих укрываемых, у которых после катастрофы не могло не возникнуть чувство «временности» всего их бытья. Результат не заставил себя ждать. Это коснулось всех, но было особенно заметно по одиноким мужчинам всех возрастов и социальных классов, которые стремительно превращались в сборище немытых и нестриженных клошаров, говоря по-русски, бомжей.
Чернышевой было любопытно наблюдать за бывшими «хозяевами жизни». Многие из тех, кто сегодня смахивал на обитателей городского дна, три недели назад обладали деньгами и положением. Чем выше они забрались по социальной лестнице, тем больнее пришлось падать. Можно было только пожалеть их, но к профессиональному Машиному сочувствию примешивалась доля злорадства.
Пару дней назад она выписывала рекомендацию на двойной продпаёк бывшему ректору городской медицинской академии. Вот уж кто не вписывался в образ «бедного врача». Нефтяным магнатом он, конечно, не был, но по доходам стоял посредине между ними и большинством своих коллег-медиков. Он читал у них один спецкурс, но, разумеется, не узнал её. Разве запомнишь каждую студентку? К тому же она сильно изменилась за эти дни. А вот его девушка вычислила сразу, несмотря на нечистую бороду, треснутые очки и изгвазданный пиджак.
Девушка нарочно вертела бланк в руках почти минуту, словно раздумывая — подписать или нет. Маша помнила, что примерно так же он крутил её зачетку перед тем, как вернуть её с оценкой «удовлетворительно». Теперь они поменялись местами.
Виктор Павлович не просто возглавлял один из крупнейших за Уралом медицинских ВУЗов. Он был академиком, автором запатентованной методики лечения ожогов и десятка монографий, объездил весь свет со своим курсом лекций, и, кажется, сам президент вручил ему орден «За заслуги перед Отечеством» какой-то там степени. Лицо его мелькало на телевидении и страницах областных газет. В придачу ко всему, он был депутатом областного парламента и свободно говорил на пяти языках.
Но ладно, пёс с ним, этот-то всего своим умом добился. А ведь среди тех, кто приходил к ней жаловаться на вшей и диарею, клянча банку сгущёнки раз в два дня, теоретически могли быть и настоящие буржуи, ворочавшие раньше миллионами. Теперь попробуй, отличи их от бывших дворников.
«Вот ходили вы, нос задирали, пальцы гнули, — думала она. — Если вы и замечали какую-то там Машу, то только из-за её внешних данных. А где теперь ваши деньги, связи, машины, дачи?» Почему-то эта мысль Чернышеву слегка согревала. Ведь апокалипсис сделал то, что никакому Энгельсу с Марксом было не под силу. Из формулы Шарикова «всё отнять и поделить» он воплотил в жизнь хотя бы первую часть. Всё отнял.
Шорохи в стене не унимались. Заворочался и забормотал во сне кто-то из соседей. Но тут же перевернулся на другой бок и снова захрапел, натянув одеяло до глаз. Привычка — сильная штука.
Девушка тихо зверела. Проклятые микки-маусы, чтоб вас разорвало. Ну сколько можно? Взглядом, привыкшим за эти дни к темноте, Чернышева всматривалась в вентиляционную решётку под самым потолком. Спокойней от этого не становилось. Расстояние между прутьями казалось ей достаточным, чтоб в комнату могла пролезть даже крыса. Маша знала, что если так случится, то она будет кричать так, что перебудит всё убежище. Не крыса, разумеется. А если утром голой ногой наступить на эту тварь, то даже на поверхности услышат.
Но как же быть? Заделать отверстия нельзя, и так свежего воздуха не хватает. Эта система коммуникаций тянется через всё убежище, так что чувствовать себя там мышки должны вольготно, попадая, куда им надо, как на метро. Всё, баста, пора подавать коллективную жалобу Борисычу. Сколько бы дел ни было, а борьба с паразитами должна вестись до победного конца. Развели тут Ноев ковчег. Это же не шутки, а инфекция ходячая… Кто знает, сколько их там? Они же плодятся быстрее кроликов. Скоро на головы сыпаться будут. Пусть начальнички бросают всё и проводят эту… дератизацию, назначают человека, ищут, где хотят, пестициды и травят этих тварей до последней. С такими кровожадными мыслями она снова заснула.
Наверху продолжала бушевать буря. Ветер с корнем вырывал промёрзшие деревья, срывал крыши с опустевших домов и валил столбы линий электропередач, словно стараясь стереть последние следы деятельности неблагодарных «хозяев». Небо было затянуто непроницаемой коркой из пыли. Набрякшие тучи, как плёнка катаракты, закрыли солнце от человеческих глаз.
Но это там, наверху. Здесь, в десяти с лишним метрах под землёй, было тепло, сухо и почти уютно. Одной из главных привилегий начальственного положения было право занимать на зависть остальным отдельную комнату и наслаждаться в ней почти всеми благами цивилизации, включая электричество. Первый заместитель коменданта Демьянов был в числе этих небожителей.
Конечно, был ещё пункт управления — капитанский мостик убежища и одновременно его кают-компания, где могли собираться свободные от вахты командиры формирований, чтоб выпить и поговорить. В основном, конечно, чтобы выпить. Потому что разговоры, с чего бы они ни начинались, невольно переходили на главную тему — о том, что они потеряли. Тут уж беседы быстро сворачивались сами собой, и дальнейшая часть застолья происходила в гробовом молчании. Потому что не пристало взрослым мужикам прятать глаза, чтоб не разнюниться.
Посиделки проходили мирно и обходились без эксцессов, так что Демьянов не стал пресекать это нарушение дисциплины, в котором сам порой принимал участие. Ну не сидеть же, как сычу, в своей каморке!
Ещё три недели назад он покрутил бы пальцем у виска, если бы ему сказали, что он будет радоваться как ребёнок обычной розетке, в которую можно включать приборы мощностью до одного киловатта, и только в продолжение тех шести часов в сутки, когда не работает насос скважины. Всё-таки только в таких пещерных условиях по-настоящему понимаешь, что электричество было своего рода наркотиком, на котором сидела цивилизация. Пока он доступен, его не замечаешь, но без него становится не просто некомфортно, а невыносимо. Майору было проще, чем молодым. Он не нуждался в ежедневной порции виртуального допинга и даже без телевизора обходился легко. Но когда столько привычных с детства вещей мгновенно перешли из разряда предметов быта в область научной фантастики, его ощущения были весьма странными. Это к хорошему человек привыкает быстро, а к плохому — поди ж ты… Но куда деваться? Придётся привыкать. Вернее, отвыкать. Возможно, не так уж далёк тот день, когда им придётся полностью обходиться без электричества. Но пока мало кто был к этому готов.
Даже самовольно установленная розетка была нарушением всех документов, которые регулировали жизнь в подземном убежище. Но тот, кто их писал, не мог предположить, что людям придётся не просто прятаться в нём в течение пары дней, пережидая огненную бурю и радиоактивные осадки, а по-настоящему жить.
Года два назад Демьянов читал в каком-то журнале, что в нескольких горных массивах Северной Америки полных ходом идёт строительство гражданских убежищ невиданных размеров. Они были не чета нашим «погребам». Их планировали оснастить даже ядерными реакторами. Тысячи укрываемых, которых лучше бы назвать жителями этих подземных городов, могли бы находиться там несколько лет со всем комфортом. К их услугам, как говорилось в статье, были кинозалы, солярии, сауны и чуть ли не площадки для гольфа. Там нашлось бы место даже для кусочков естественной среды — подземных гидропонных оранжерей, напоминавших смелые проекты звездолётов, несущих в себе частицу земной среды для рекреационных целей.
Но самое интересное было даже не в этом, а в том, что его звёздно-полосатое величество дядя Сэм не потратил на их возведение ни цента. Это был от начала и до конца частный проект. Убежища принадлежали компании «Арк-тек инжиниринг», которая продавала в них места всем желающим по цене пары хороших коттеджей в Майами. Это была единственная компания, акции которой кризис заставил взлететь до небес.
Но это они с жиру бесились. России о таких вещах даже мечтать не приходилось. Разве что Ямантау… Да и тут наверняка сказка для дезинформации противника. Иначе как объяснить периодические сливы информации? Если такие объекты на самом деле строят, то в прессу о них не просачивается ничего.
Поэтому теперь им оставалось довольствоваться дизельным генератором, который, исходя из названия, потреблял горючее, дефицитное даже по прежним довоенным временам. А так как любое топливо, даже в масштабах всего Земного шара, имеет заканчиваться, перспектива вырисовывалась безрадостная. Пересидеть конец света с комфортом не удастся. Электрочайник, кофемолка, одноконфорочная газовая плитка да настольная лампа на столе — вот, пожалуй, и все достижения прогресса, доступные первому заместителю коменданта убежища. Хотя нет, был ещё переносной электрообогреватель в углу.
Кто сказал, что он единоличник? Такие же стоят в медпункте и в пункте управления. Остальным в общих секциях не так холодно, они там надышат. На продскладе вообще — чем холодней, тем лучше. А у него, пока не притащили этот аппарат, зуб на зуб от холода не попадал. Майор уже подумывал о том, чтобы переселяться в общую комнату.
Убежище ещё не замерзало, но уже мёрзло. Демьянов забыл, когда они включали калорифер последний раз. Энергии на него не напасёшься, а те двадцать шесть бочек соляры, которые они успели запасти, неизвестно на какой срок придётся растягивать. Возможно, теплоизоляция тоже была неидеальной.
Что ещё ему хотелось бы иметь в личном пользовании? Холодильник, а к нему — то, чем его можно заполнить до краёв. Но только не консервы, чтоб им пропасть. Мясо. Телятина парная. Или свинина.
Ну, хватил! Мясо!.. Это уже даже не научная фантастика. Это фэнтези, Толкиен, чтоб его. Про такое лучше не думать, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы. Подумать только, на какую ерунду можно тратить драгоценное время и не замечать маленьких радостей жизни.
Замечаешь их только тогда, когда они становятся недостижимы. Какая, к чертям собачьим, телятина, какая свинина? Такие вещи, если очень повезёт, можно увидеть разве что во сне. Как и синее небо над головой вместо низкого оштукатуренного потолка, который давит на мозги как пресс и с которого то и дело сыплются на рабочий стол мелкие насекомые. Вот тебе и всё мясо.
Майор хорошо осознавал, что нарушает собственное распоряжение. Договаривались греть воду, готовить и осуществлять приём пищи только коллективно, что, мол, важно не только с точки зрения энергосбережения, но и для поддержания атмосферы добрососедства. С этим, конечно, можно было поспорить. Он понимал, что поступает нехорошо, да ещё подчинённым плохой пример подаёт, но ничего не мог с собой поделать. Соблазн был слишком велик — кофе оказался отличным.
Надо пользоваться, пока есть возможность. Скоро, очень скоро и от этой маленькой роскоши придётся отказаться. Наступит режим строжайшей экономии, тогда уж кофейку не попьёшь, да и у себя в комнате книжку не почитаешь. Будут работать только система жизнеобеспечения, лампы в главном коридоре и насос, который качает воду из скважины, а остальное придётся вырубить. Один этот чёртов насос жрёт столько энергии, что вся их хвалёная экономия похожа на переноску воды решетом.
Кофемолка закончила свою работу, превратив откалиброванные зёрна в бурый порошок. Бурча себе под нос что-то из советской классики, Демьянов сполоснул любимую кружку и зачерпнул из ведра воды, отстоявшейся за день. Дно ёмкости покрывал почти сантиметровый слой взвеси. Вода из артезианской скважины очищалась от солей и радиоактивных примесей, но всё ещё была слишком жёсткой.
Употребление заражённой пищи или питья становится причиной смерти не реже, чем поверхностное облучение. Прежде, чем открывать банку, бутылку, любую упаковку, её надо вымыть так, чтоб блестела. Если продукт хранился в открытом виде — снять верхний слой, минимум три сантиметра, а лучше вообще выкинуть, от греха подальше. Жалко? А кровью блевать и кожу сбросить как змея не жалко?
Майор каждый день повторял это по сто раз, но жертв собственной беспечности не становилось меньше. Он видел, как люди сгорали за пару дней, попробовав подутов, принесённых с поверхности. Знакомый сценарий — рвота, понос, температура под сорок, внутреннее кровотечение, судороги, смерть. Перед этим часто бред и галлюцинации. Об этом не стоило забывать даже в краткие минуты отдыха.
Демьянов отключил из розетки кофемолку, воткнул чайник. Больше одного электроприбора за раз лучше было не врубать — всё могло сгореть к чёртовой матери, прецеденты уже имелись. Не зря в каждой секции и служебном помещении висят огнетушители. Один из них находился и в его кабинете.
Майор открыл наугад паршивый детективчик в мягкой обложке примерно на сотой странице. Когда он пил кофе, ему хотелось даже не читать, а видеть перед глазами буквы, хоть инструкцию к зубной пасте, не важно.
Всё было готово, и в этот момент в дверь громко постучали.
— Кто там?
— Сергей Николаевич, срочное дело.
Зашел Иван Шабалин, который — майор точно помнил — должен был нести дежурство на складе. Каким ветром его занесло сюда?
«У тебя должна быть очень веская причина. Если это очередная чушь, отправишься ты у меня наверх, ворота сторожить, — мстительно подумал Демьянов. — До самого утра».
Нет, он не был злопамятным. Просто за двадцать пять лет, прошедших после окончания военного училища, у него выработался своеобразный кофейный ритуал, отработанный до мелочей и не терпящий нарушения, как намаз у правоверного мусульманина. Даже в трудные годы безденежья он ему не изменял. Эти пять минут принадлежали только ему одному и не предполагали вмешательства посторонних.
Есть проверенная временем закономерность. Если у вас ответственная должность, и вы должны находиться на связи, то можете быть уверены — вы понадобитесь в тот момент, когда это менее всего удобно. И чем беззащитней ваше состояние, тем серьёзней будет оказия. Так что в туалет, ожидая важного сообщения, лучше не ходить.
— Сергей Николаевич, ваше присутствие требуется, — сообщил Иван.
Вид у него был серьёзный, даже встревоженный.
Вначале Демьянов хотел, чтоб в убежище утвердился наполовину неформальный стиль общения. Ему казалось, что всякие «разрешите доложить» и «так точно» будут ненужным позёрством. Тем более что формально он оставался гражданским человеком. Раз уж они заперты здесь на неопределённый срок, думал майор, надо стать большим, нежели просто группой товарищей по несчастью. Пусть не семьёй, но хотя бы чем-то вроде большой дружной деревни. Утопия, конечно, но лучше так, чем каждый за себя.
Увы, не вышло. Иерархия оказалась жизненной необходимостью. Он понял это интуитивно и чтобы избежать разброда и шатания, надевал на себя маску сурового отца-командира, хотя иногда забывал это сделать.
— Как дети малые!.. Поконкретней, Ваня, — попросил он бойца. — На что я должен взглянуть? Труба потекла? Крысы на складе завелись?
— Именно крысы, Сергей Борисович, — парень как-то странно улыбнулся. — Самые натуральные, только на двух ногах ходят.
Демьянов нахмурился. Он старался быть демократичным, но надо же знать меру! Лицам, «приближённым к особе императора», дозволялись некоторые вольности, но иногда они начинали забываться.
— Хиханьки для Маши оставь, — майор был в курсе даже личной жизни подчинённых. — Докладывай по существу.
Через пять минут, отпустив своего ординарца с категорическим наказом не трепать языком, Сергей Борисович тяжело рухнул на шаткий стул. Нормального кресла в убежище до сих пор принести не сподобились. Ещё с минуту Демьянов хранил молчание и смотрел прямо перед собой, мрачный как туча.
Всего он ожидал, но не такого. Сомнений быть не могло. Кто-то из его бойцов обворовывал убежище или помогал ворам обстряпывать их делишки. Причём не один, такие дела не провернёшь в одиночку. В сговоре должны быть как минимум трое — боец из караула, кто-то из кладовщиков, у которых есть ключи, и как минимум один из парней, дежуривших на посту в главном коридоре. Иначе до жилых секций добычу не донесёшь. А то, что украденную еду надо искать именно там, это к гадалке не ходи.
Надо было раскрыть преступление и наказать виновных. Как можно быстрее и как можно жёстче, иначе всё пойдёт в разнос. «А если я закрою на это глаза, скоро нам всем придётся их закрыть», — пришёл ему на ум невесёлый каламбур. Надо было выйти на всю цепочку. Поймать их с поличным, желательно в момент передачи украденного. Иначе всегда будет риск, что кто-то из мерзавцев ускользнёт. Надо взять их всех до единого, и тогда…
Но это потом. А пока придётся изо всех сил ломать комедию, прикинуться болваном, сделать вид, что ничего не произошло, и находиться целый день среди людей, один или несколько из которых моральные уроды, способные на такое.
Он будет отдавать приказы, выслушивать донесения, шутить для разрядки обстановки, читать свои лекции. И всё ради того, чтоб мерзавцы ничего не заподозрили и в эту или в одну из следующих ночей снова пошли на дело. Скорее всего, он не раз будет находиться на расстоянии вытянутой руки от тех, кто это сделал, и мечтать будет только об одном — найти гада, схватить за горло и придушить на месте.
Паскудное, мерзкое ощущение. Будто сам воровал и попался, а теперь вынужден выкручиваться. И как ни поступи, всё равно останется осадок. Вокруг одни идиоты и подонки. Ещё неизвестно, кто хуже. Кто знает, не захочет ли какая-то тварь стрельнуть ему в спину в тёмном коридоре?
Никому нельзя было доверять, кроме пары надёжных людей. И одному из них Демьянов по внутренней связи приказал явиться к себе.
Сразу после того, как вернулась большая экспедиция, Сергей Борисович осуществил разграничение полномочий. Олег Колесников, бывший старлей ракетчиков, отныне должен был выполнять обязанности «министра обороны» и частично «внутренних дел», то есть обеспечивать безопасность от внешних и внутренних угроз в физическом смысле. Но для решения деликатных задач он был слишком прямолинеен и недалёк. Тут требовался человек с опытом оперативно-розыскной работы. Им и был Пётр Петрович Масленников, бывший следак уголовного розыска.
— Предлагаете выставить усиленную охрану? — спросил он, внимательно выслушав.
— Нет, — покачал головой Демьянов, сощурив левый глаз. — Пусть всё будет как есть.
— Выманим? — догадался новый помощник.
Схватывал бывший опер на лету.
— Верно мыслишь. Ты вот что… Про инцидент никому не слова. Отбери троих толковых пацанов. Нормальных, но чтоб без чистоплюйства. Вам придётся делать всё от начала до конца. Будете и группой задержания, и следственной бригадой…
— А потом ещё и расстрельной командой? — закончил за него милиционер.
— Ты это… вперёд не забегай, — уклончиво ответил майор. — Засаду устройте где-нибудь тут, — он указал на высокие, почти в человеческий рост, ряды ящиков и картонных коробок.
— Понял, Сергей Борисович, — взгляд бывшего мента явно говорил: «Не учите учёного». — А с применением оружия как?
— По обстановке, — ответил Демьянов. — Сам понимаешь, хорошо бы взять живьём, но если что не так, стреляйте на поражение без разговоров.
Даже крысы, если их припереть к стене, могут быть опасны. А сейчас меньше всего был нужен прецедент вооружённого столкновения в убежище.
К счастью, всё обошлось. Пётр Петрович и его добровольные помощники сработали настолько чётко и оперативно, что той же ночью взяли всю шайку-лейку без единого выстрела. Дальше — больше. Той же бригаде без труда удалось развязать им языки и заставить назвать своих постоянных покупателей, которых выдернули прямо из постелей, вернее, сорвали с нар.
На следующий день укрываемых подняли с утра пораньше. Радио во всех секциях надрывалось, впервые с момента закупорки созывая граждан на общее собрание. «Явка строго обязательна!» — вещал знакомый всем голос. Не коменданта — этот почти не принимал участие в жизни убежища, а его заместителя по общим вопросам.
Даже большой зал, как стали называть этот участок главного коридора, освобождённый от лавок, не мог вместить такого количества людей. После того, как тот заполнился, опоздавших людей начали заворачивать обратно. Им придётся довольствоваться передачей по громкой связи.
Очень сжато, буквально в двух словах Демьянов изложил собравшемуся народу суть дела. Он говорил, а люди ловили каждое его слово.
— У меня всё. Кто-нибудь хочет высказаться в их защиту? — закончив, обратился майор к ним.
Гробовая тишина. Можно услышать, как где-то капает вода. Надо не забыть послать работяг, чтобы законопатили.
— Нет желающих, — констатировал Сергей Борисович. — Тогда приступаем к вынесению приговора. Честно скажу, руки чешутся удавить этих гнид без лишних слов. Но мы на территории Российской Федерации, поэтому всё будет по закону. Итак, уважаемые собравшиеся, предлагаю вам побыть присяжными. Поднимите руки, если вы согласны, что единственное наказание за воровство у своих — смерть.
Во время этой речи Демьянов чувствовал себя слегка неловко. У него не было опыта публичных выступлений, да и не любил он громкие слова, поэтому и сомневался. Не пережал ли? Не слишком ли много пафоса?
Но реакция толпы подтвердила правильность его действий. Всего через секунду над ней взметнулся лес рук. Никто не остался в стороне. Впрочем, майор этого и ожидал. Люди, чей паёк ограничен скудной нормой, вряд ли обрадуются оттого, что кто-то берёт лишний кусок без спроса.
Принято.
— Подсудимые, встаньте, — произнёс он так чётко, что его голос мог слышать весь коридор. — Общее собрание убежища рассмотрело ваше дело и пришло к единогласному выводу. Вы признаны виновными в краже общественной собственности, которая могла повлечь за собой смерть ваших товарищей и гражданских лиц. Вы также обвиняетесь в сопротивлении при аресте. Мера пресечения — смертная казнь. Приговор будет приведён в исполнение незамедлительно.
«Со своих детей я спрошу строже». Вроде бы что-то в этом духе говорил Христос. А может, и не он.
Их завели в тупик и поставили к глухой внешней стене. Все трое оказались напротив мешков с песком, заранее принесённых сюда с материального склада. Никто не сопротивлялся, и выглядели расхитители как сомнамбулы. Майор не знал, то ли их чем-то накачали, то ли просто хорошо сломали на допросе.
Краем глаза он оглядел своих помощников, которые уже взяли оружие на изготовку. Они сделали сложный выбор, согласившись стрелять в бывших сослуживцев. Лиц их никто не увидит — мало кто любит палачей.
Демьянов сам скомандовал «Огонь!». Ему казалось, что так он снимает с ребят большую часть ответственности, перекладывая её тяжесть на себя. Всё-таки в стенах убежища придётся прозвучать выстрелам. Но пусть уж лучше так.
Промахов не было, криков тоже. Просто тела повалились на грязный пол, а из пробитых пулями мешков потекли струйки песка. Позднее это место назовут просто — стенкой.
Когда он вернулся, демонстративно поправляя кобуру, толпа стояла не шелохнувшись. Они всё слышали. Можно было выставить трупы с размозжёнными головами напоказ, но надобности в этом не было. Все и так понимали, что он не шутит. Эффект получится не меньше, чем у расстрела, транслируемого по ТВ, как в Китае.
Теперь очередь была за теми, кто пользовался их услугами. Их тоже привели сюда и теперь выводили под конвоем дружинников на середину коридора. Демьянов бросил на них взгляд и благодарил небо за то, что оно послало ему именно таких нарушителей. Образцово-показательных, бляха-муха.
Нет, приговор остался бы в силе, будь на их месте больные старики и мамаши с грудными детьми. Но тогда он, Демьянов, стал бы ещё хуже спать по ночам. А у него и так иногда были с этим проблемы. Нечего их усугублять.
Первым стоял красномордый пузан в пиджаке и спортивных штанах. Рожа его аж лоснилась. Про такого точно не скажешь, что он умирает от истощения. Рядом с ним переминалась на длинных худых ножках потасканная дамочка, которая то и дело визгливо лаяла на конвойных. Чуть поодаль притулился шнырь неопределённого возраста с помятой пропитой физиономией в неопрятном свитере. На заднем плане, подпирая собой стенку, расположился типичный гопник дегенеративного вида в несвежей футболке, трениках и белой кепочке, какие носили хулиганы ещё во времена «Чёрной кошки». Где он её только откопал? Последним был чернявый мужичок с орлиным носом и чёрной щетиной, начинавшей уже превращаться в бороду. Господи, ну и компашка. Как можно жить в одном городе с такими уродами, и не замечать их?
Подсудимые подавленно молчали, сбившись в кучку под тяжёлыми взглядами толпы. Здесь у них друзей явно не найдётся. Ни у кого из зрителей в глазах не промелькнуло ни тени сочувствия. Хорохорился только пузан, который вполголоса цедил сквозь зубы что-то злобное. Сергей Борисович разглядел за этой бравадой только страх. До его ушей долетела фраза: «По какому праву?».
— А ну пасть заткни, толстый, — прервал майор поток его истеричных угроз. — По какому праву, говоришь? А по простым человеческим понятиям. Знаешь, что за такое полагается? Рассказать?!
Мужик сник и будто сдулся.
— Ну а с вами что делать? — обратился Демьянов к ним всем. — Объясните мне, дураку, как вы докатились до такой жизни? Вы что, голодали? Вам доставалось меньше, чем остальными? Нет, всё было по-честному. Просто вы привыкли жить как раньше и ещё не поняли, что правила изменились. А здесь вам не тут. Никто не будет больше с вами нянчиться. Вы вспомните, вас же никто не гнал работать наверх, на холод. Ваше дело было сидеть тихо, ходить по струнке, выполнять посильную работу внизу и жрать, что дадут. Мы в это время пытались вас спасти. Нет, вам этого было мало. Хотелось всего и сразу. Вы хоть поняли, что не у меня воровали, а у них? — он обвёл рукой толпу, запрудившую коридор, и перевёл дух.
Речь его была неказиста, но она действовала как раз так, как было нужно.
Он продолжал:
— Вы так же виноваты, как и те трое, которым мы вышибли мозги. По-хорошему вам тоже надо прогуляться до стенки. Но я сегодня добрый. Я вас отпускаю.
Майор ещё окинул взглядом осуждённых. Они не поняли.
— Отпускаю, — повторил Демьянов. — Вы будете жить. Но не тут и не с нами.
«И недолго».
— Тёплая одежда есть? Если нет, поделимся. Мы не жадные, — продолжал Сергей Борисович в абсолютной тишине ласковым, почти отеческим тоном.
Похоже, они начали понимать, к чему он клонит.
— Пятнадцать минут на сборы, и чтоб духу вашего здесь не было, — в его голосе снова зазвучал металл. — Появитесь в километре от убежища… Скажу только, что расстрелом не отделаетесь.
Он перевёл глаза на трёх заплаканных женщин, жавшихся в сторонке. Одна держала за руку такую же зарёванную девчонку. Рядом с другой стоял оболтус лет десяти. Этот не ревел, но выглядел так, как будто прекрасно соображал, чем дело пахнет.
— Члены семей, — это был не вопрос, а утверждение. — Выбирайте. Можете оставаться. Можете валить с ними. Дело ваше.
Молчат. Глаза потупили. Никуда они не пойдут, можно было и не спрашивать. Вот так же в своё время отказывались дети и жёны от «врагов народа».
Прекрасно. Перевелись на Руси жены декабристов. Тем лучше для них.
— Привести приговор в исполнение.
Четверо дюжих, специально отобранных бойцов повели приговорённых прочь. Те были так подавлены, что не сопротивлялись, даже по сторонам не глядели, шагая вперёд как зомби. Лишь иногда конвоирам приходилось легонько подталкивать их в спину.
Демьянов смотрел им вслед до тех пор, пока они не скрылись за поворотом коридора, ведущего ко второму выходу. Он знал, что произойдёт дальше. Преступников буквально под руки поднимут по лестнице, прогонят по подземному переходу, который использовался как дополнительный склад, а частично и как жилая зона. Потом их пинками вытолкают за ворота.
Демьянов не пошёл наверх «провожать» изгнанников, перепоручив эту роль незаменимому Колесникову. Вместо этого он вернулся к себе в кабинет, заперся на ключ, налил себе водки и выпил рюмку, не закусывая.
Кофе ему и в этот раз попить не дали. Он безнадёжно остыл; в нём сучил всеми восемью конечностями какой-то паукообразный клоп; оставленная книжка так и лежала, открытая на сто пятой странице. Брезгливо вычерпнув непрошенного гостя ложечкой, майор хотел уже пригубить напиток, но вместо этого выплеснул его в раковину рукомойника. Мерзость.
Так же гадко было у него на душе, хоть он и чувствовал железную правильность сделанного. Шоу закончилось. Дай бог, его не понадобится повторять.
Сколько продержатся изгнанники? Сутки? Двое? Майор подумал, что приговор солдатам был куда гуманнее. Зато воспитательный эффект будет колоссальный. И если граждане убежища не полные бараны, то рецидивов не последует. А все мерехлюндии — к хренам собачим. Крыс надо давить без жалости и сомнений, не позволяя ни на секунду задуматься об их «чувствах» и «правах». Демьянов давно понял: чтобы сохраниться, их островку цивилизации придётся стать жестоким. Может, даже более жестоким, чем хаос вокруг.
После окончания собрания прошёл час или два, когда Демьянова вывел из полудрёмы резкий стук в дверь. На пороге стоял Олег Колесников, запыхавшийся, красный, взволнованный. Что-то серьёзное.
— Сергей Николаевич, у нас ЧП.
«А что у нас ещё может быть? Детский утренник?» — подумал Демьянов, снова влезая в тяжёлые сапоги.
— Что стряслось?
— Два часа назад разведгруппа засекла перемещение автоколонны в районе Нового Посёлка. Один БТР, пара «УАЗов» и три грузовика.
— Два часа?! — взорвался Демьянов. — Какого хера ты только сейчас мне докладываешь?
— Сами знаете, какие теперь помехи, — спокойно выдержал взгляд шефа Колесников. — Смогли выйти на связь только на подходе сюда.
— А, точно… — майор вспомнил, насколько капризной стала радиосвязь после «атомной субботы». — Продолжай.
Мысленно он уже прикинул расстояние. Всего километров шесть.
— Они стали лагерем в самом посёлке. Занимаются заготовками. Местных не трогают. Их там осталось человек сто.
— Как они передвигаются? У них что, снегоочиститель с собой? — съязвил майор.
— Цепи на колёсах. Идут медленно, зато прямо по снегу.
Да, это был грамотный ход. Если ещё придётся устраивать вылазки, можно перенять техническую находку у неведомых пришельцев.
— Думаешь, армия?
— Не похоже. Камуфляж как у частных охранников. Но оружие нормальное, и стоянку организовали грамотно, прикрыты со всех сторон. Наши чуть не нарвались. На банду не похоже. А ещё они явно обчистили мобсклад.
Последняя фраза заставила Демьянова почувствовать себя неуютно. Вот, значит, кто мог их опередить.
— С чего решил?
— БТР у них шестидесятый. Такие с вооружения ещё чёрт-те когда сняты. Только на складах мобрезерва и остались.
— Да, помню, — кивнул майор, в голове у которого уже вырисовывалась хреновая картина. — Никто из твоих им на глаза не попался?
— Обижаете, Сергей Борисович, — ответил Колесников. — У меня в разведке баранов нет.
— Ясно. Значит, так, — отрывисто произнёс майор, изучая подробную карту района, висящую на стене. — Все действия на поверхности свернуть, патрули отозвать, следующий продотряд пусть задержится до выяснения обстоятельств. Оповестить только наших. Узнаю, что кто-то в присутствии укрываемых проговорился, язык вырву. И спокойно там. Если не лоханёмся, то опасности нет.
Демьянов хорошо скрывал своё напряжение. Когда старший лейтенант вышел, он налил себе ещё и выпил, закусив бутербродом со шпротиной.
Взвод, судя по транспорту. Это вчетверо меньше полноценных бойцов, чем может выставить убежище. Или в десять раз меньше, чем будет защитников у подземелья, если вооружить самых надёжных гражданских. Для этого у них имелись охотничьи и помповые ружья, добытые в оружейном магазине по соседству, а также немного милицейских «Макаровых» и АКСУ из оружейки полуразрушенного райотдела. К огромному сожалению майора, поход по мобскладам окончился оглушительным провалом. Всё, что не было разрушено, было занято, причём такими серьёзными людьми, что подходить к ним ближе, чем на километр, стал бы только душевнобольной. В одном месте им предложили махнуться не глядя — оружие на еду. Увы, вопрос транспортировки делал невозможной такую сделку. На предложение переселиться в убежище складские ответили хохотом: «Нам и здесь хорошо».
Но и без этого у них было чем отразить атаку. Что такое убежище, если не идеальная крепость? Однако, несмотря на такой перевес в свою пользу, майору было неспокойно.
Он прекрасно знал, что причины для беспокойства есть. По своей структуре этот отряд не был похож на самостоятельную силу, как те банды, которые шлялись в округе. Это могла быть только разведгруппа такой же системы, как они сами.
Конкурирующая группировка, да ещё с техникой. Другое убежище? Или уцелевшая воинская часть? Вот этого стоило бояться. В Академгородке им может оказаться тесно. И дело даже не в месте, которого предостаточно, а в ресурсах.
Расположение убежища — палка о двух концах. С одной стороны, конечно, крепость, но с другой — капкан. Если гости узнают, где находятся входы, то у жителей укрытия появятся проблемы.
Во время работ на поверхности они упустили из виду ма-а-аленький вопросик. Необходимость заметать следы. Он такой задачи не ставил никому. Зачем? Здесь же не вражеская территория. Тут все свои. И чем раньше их обнаружат, тем быстрее придёт помощь. Вот она и пришла.
«Местных не трогали»… Это ещё ничего не значит. Надо же, гуманисты какие. Может, потому и не трогали, что с тех нечего взять. А с убежища — есть чего.
Демьянов отдавал себе отчёт в том, что если что-то случится, то вина будет только на нём и по законам военного времени, которое теперь наступило бессрочно, он ничего кроме пули из собственного пистолета за такую халатность не заслуживает. Но надо было не биться головой о стену, а действовать.
«Сначала рассмотрим худший вариант, — размышлял он. — Потенциальный противник обнаружил нас. Какую тактику он выберет? Взять убежище измором у них навряд ли получится. Оно не получает извне почти ничего и легко проживёт без нынешних редких вылазок. Можно ли подорвать главные ворота? Сложно, но можно. Если это, допустим, беглые зэки, даже успевшие вооружиться до зубов, то они могут и не справиться, даже имея необходимые взрывчатые вещества. А если всё же дезертиры, и в колонне найдётся толковый подрывник, тогда пиши пропало».
Тамбур там слишком широкий, да и главный коридор тоже будет хорошо простреливаться, причём в обе стороны. И если у врага есть гранаты — а Демьянов был уверен в том, что теперь любой отряд, достаточно наглый для того, чтобы перемещаться по дорогам, их имеет, — то численный перевес и лучшая выучка могут решить всё. Глупо надеяться, что «последний заслон» получится создать из безоружных гражданских с дрекольём. Даже когда бой идёт в замкнутом пространстве, количество почти всегда побеждается качеством.
Запасной вход пришельцы тоже, скорее всего, найдут, если они не полные идиоты. Слишком уж там натоптано. Взломать люк проще пареной репы, но оборонять узкий тоннель, в который противник будет вынужден спускаться по одному по пожарной лестнице, тоже несложно. Один пулемётный расчёт справился бы ещё лучше, но нет пулемёта, нету. Эх, надо было не в развалинах ковыряться в поисках полуживых, из которых потом половина всё равно скончалась в течение недели, а искать полноценное оружие.
Но супостаты могут сделать и проще — с помощью экскаватора или даже лопат завалить все вентиляционные шахты или хотя бы две трети из них, которые можно найти, если постараться. Тогда обитатели подземелья сами запросят, чтоб их добили из жалости. Поэтому все козыри будут у атакующей стороны. Они могут ставить условия и требовать от запертых в мышеловке «кротов» дани за право жить дальше.
Майор держал в голове ещё один серьёзный фактор, который мог сыграть против них — наличие в убежище потенциальной пятой колонны. Что-то подозрительно тихо себя вели «гости с юга» в последние дни. Можно конечно, уверять себя, что их удалось замирить окончательно, но всё же… Нет, нельзя спускать с них глаз.
Однако всё это поводы для беспокойства, а не для паники. В убежище они в безопасности ровно до тех пор, пока никто не знает о них. Вряд ли их станут искать целенаправленно. Если случайно не привлечь внимания незваных гостей, то они проедут мимо, проверят магазины да склады и укатят обратно. Остаётся ждать и надеяться, что кривая, как обычно, вывезет.