Александр не раз находился на волосок от смерти, но этот волосок всегда оказывался на удивление прочным. Всё вокруг рушилось и рассыпалось в прах, но старуха с косой по одной ей известной причине обходила Сашу стороной, ограничиваясь напоминаниями. Мол, я здесь, помню о тебе, так что будь паинькой и жди своего часа. Эти знаки были повсюду, но Саша давно не обращал на них внимания, перестав даже замечать их. Это ему удавалось до встречи с Провалом.
Данилов не убегал от смерти. Наоборот, могло показаться, что он делает всё, чтобы ускорить встречу с ней. Он понимал, что весь его переход с самого начала был безумием в квадрате. С его запасом надо бы сидеть и не высовываться, пока небо не прояснится. Но что-то не позволило ему спокойно ждать. Ноги сами несли его на юго-восток, в Кузбасс, хотя он пытался придать этой тяге разумное обоснование.
Вспоминая все передряги, через которые он прошёл, Саша видел, как судьба смеялась над теорией вероятности. Существовал один шанс из тысячи, что он дойдёт хотя бы до этого места. Он дошёл и продолжал двигаться дальше.
Границу двух регионов он никогда бы не заметил, если бы не это. Вокруг ничего не изменилось — снежная пустошь с одной стороны и точно такая же с другой. Только огромный щит у дороги сказал ему, что он отныне на родной земле. «Добро пожаловать в Кемеровскую область». Саша не удивился бы, если бы кто-то зачеркнул последние два слова и вместо них размашисто вывел светящейся краской: «Добро пожаловать в ад».
Раньше это была привокзальная закусочная — не то шашлычная, не то пельменная на узловой станции. Естественно, всё, что там было съедобного, вынесла ещё первая волна беженцев. Теперь тут ели совсем другую пищу.
Трое убитых были одеты разномастно. Один в зимнем камуфляже, другой в поношенном китайском пуховике, а третий в цивильном дублёном полушубке и шапке из нерпы. В том, что они были именно убиты, а не умерли от более-менее естественных причин, сомневаться не приходилось. Хотя теперь трудно было сказать, как именно они встретили свою смерть. Их одежда была частично разодрана, снег вокруг — весь изгваздан в крови. Похоже, голодная свора пыталась добраться до их внутренностей.
Александр сомневался, что волки или собаки могли одолеть такую многочисленную группу, да ещё и вооружённую — мертвец в пуховике всё ещё сжимал ружьё. Скорее всего, они пришли на запах свежей крови, когда всё было кончено. А убили их люди, может, даже бывшие товарищи. Не надо быть судмедэкспертом, чтоб увидеть, что у человека в камуфляже затылок размозжён тупым предметом, а у того, что круче всех прикинут и упакован, в груди чернеет дыра с опалёнными краями. Наверно, симметричная имеется в спине. Третий лежит лицом вниз в засохшей лужи крови, но и его тоже вряд ли загрызли. Не стал бы человек стоять и ждать, пока его растерзают, в двух шагах от дверей кафе, где легко укрыться от хищников.
Какое-то движение впереди. Александр вздрогнул, когда при его приближении от здания закусочной «У Петровича» бросились прочь несколько теней. Собаки. Мелкие. Они взяли на себя функции шакалов в новой экосистеме. Похоже, их пиршество находилось в самом разгаре. Лица у трупов были наполовину объедены. Пожитки тоже кто-то растребушил, причём с первого взгляда было ясно, что поработали люди. Зверьё расстёгивать замки-«молнии» не обучено. Всё это значит, что ни на что стоящее тут рассчитывать не приходится. Но попытка не пытка.
Он не ошибся. Из еды ему досталась только куча сублимированной лапши с уморительной надписью на пачках: «Можно употреблять в сухом виде». «Сами ешьте эту дрянь», — подумал Александр, у которого такого добра и так было полрюкзака, но всё же уплотнил свои пожитки и загрузил всё до последней пачки.
Зато в кармане полушубка того, кто, судя по всему, был главарём, парень нашёл бытовой дозиметр-радиометр «Сосна». Такой же, какой был у него самого. Это оказалось как нельзя кстати. Там, куда он шёл, показания этого прибора могли сказать ему о многом. А именно — прав ли он был, когда вбил себе в голову, что Кемеровская область пострадала меньше соседней Новосибирской. Он будет следить за динамикой уровня заражения местности, который сейчас был почти на нуле. По мере приближения к крупным городам Кузбасса всплески или спады счётчика скажут ему, есть ли основания надеяться.
Закончив проверять карманы, Данилов занялся ружьём. Вроде бы это был гладкоствольный охотничий карабин, но он не стал бы ручаться. Медные детали до сих пор блестели, и выглядел он как вещь, которую не стыдно преподнести в дар крупному чиновнику или бизнесмену. Вещь была, судя по всему, импортной. И точно, в глаза Саше бросилась гравировка «Made in Italy». И крупно, с завитушками: «Franchi». Это, надо понимать, фирма-производитель.
С минуту парень вертел эту вещь в руках как обезьяна в басне Крылова и только потом, сообразив, не без усилия переломил пополам. Пусто. По крайней мере, один выстрел бедолага сделать успел. Да, эта штука была однозарядной, что вначале немного разочаровало Сашу. Он уже настроился на помповый или магазинный ствол. «Сайгу», например, про которую он что-то слышал.
А машинку для закатывания губы не хочешь?! После того, как он десять дней проходил с одним топориком, надо было радоваться и этой находке. Как там в пословице: «Не было ни гроша, да вдруг алтын».
Сняв с мертвеца патронташ, Саша стал богаче на шесть патронов двенадцатого калибра. Одним из них он немедленно зарядил своё приобретение и с трудом поборол желание опробовать его в деле. Он представил, как его пальцы нажимают на спусковой крючок, а окрестности вымершей закусочной оглашаются эхом, которое в тишине должно прозвучать как грохот пушки.
Ага, щас. Идиотизм чистой воды. Выдать своё местонахождение зверям и людям на несколько километров вокруг, да ещё потратить патрон, которых и так кот наплакал. Нет уж, он будет осторожен. Хотя Александр хорошо понимал, чем вызваны такие мысли. Ему давно хотелось почувствовать себя не тварью, которая дрожит от каждого шороха, а Человеком, да ещё и с ружьём. Пусть приходят. Он угостит их хорошей пилюлей из чистого «плюмбума».
Но там, куда его привела судьба, ружьё не понадобилось. Юг Кемеровской области был местом, где Александру не встретилось ни одного живого существа. Если раньше он думал, что уже побывал в аду, то теперь понял, что настоящее инферно на этой планете располагается в местах, которые раньше назывались землёй Кузнецкой.
Его встречала страна льда и пепла. Здесь не было даже руин в привычном понимании слова. Только груды обломков, словно выровненные бульдозером, среди которых стояли как надгробные памятники несколько уцелевших кирпичных стен. Саше давали приют только крохотные деревни и дачные посёлки, в которые он заглядывал, когда убеждался в том, что они необитаемы. За восемь дней перехода по югу Кузбасса Данилов не посетил ни одного города, и на это были веские причины.
В первый раз Александр столкнулся с этим возле Ленинск-Кузнецкого, города средней величины, одного из центров угольной промышленности региона. Ещё в пятнадцати–двадцати километрах от городской черты ландшафт начал постепенно меняться. Снежный покров под ногами уступил место почти голой почерневшей земле, покрытой коростой заледеневшей грязи. Даже снег едва задерживался на ней. Его сдувало ветром, и теперь он заполнял глубокие овраги с изломанными краями, которых вокруг тоже резко прибавилось. Надо было быть вдвойне осторожным, чтобы не переломать ноги и не лишиться лыж. Это в лучшем случае.
Но вскоре ему пришлось остановиться. На лыжах идти дальше стало невозможно, а санки приходилось тащить практически волоком. Тут Александра запоздало осенило. Он понял, что идёт прямо в зону выжженной земли. Так далеко от города ему ещё не доводилось встречать такое.
Не было и речи о том, чтоб углубляться туда, где не осталось ничего, кроме спёкшейся породы. Парень изменил курс, чтобы обойти циклопическое пепелище стороной, хотя для этого ему пришлось покинуть железную дорогу. Какая разница, если впереди даже рельсы расплавились и испарились?
Данилов чувствовал мороз по коже, когда пытался прикинуть мощность заряда. Он кое-что читал об этом. Плоды военной гигантомании, эти 5–10-мегатонные монстры лежали в арсеналах ещё со времён испытаний на Новой Земле, практически без надежды быть пущенными в дело. Они были бесполезным излишеством, изобретённым во времена, когда системы наведения были несовершенны, а грубая мощь могла компенсировать недостаток точности.
Этот «последний довод королей» мог понадобиться только тогда, когда работа велась бы не по целям, а по площадям. Ведь даже одной мегатонны хватает, чтобы стереть с лица земли мегаполис вместе с пригородами.
Но неужели в этом городе имелись цели, достойные такой силы? Да и во всей области, единственным богатством которой был уголь, они вряд ли нашлись бы. Тут был глубокий тыл, никаких частей ПВО или РВСН, никакой военной промышленности, достойной упоминания. Зачем? Саше в голову приходило только одно объяснение, простое и шокирующее. Уголь… Топливо несостоявшегося будущего.
Он много читал в Интернете о так называемом пике Хабберта — точке, когда добыча нефти на планете достигнет максимума, после которого будет только спад. В конце десятых годов нового «миллениума» даже дворник дядя Вася знал, что такое кризис. Человек более образованный сказал бы, что кризис бывает не только финансовый, но и, к примеру, энергетический. Просто из-за первого все забыли о втором как о чём-то далёком и туманном. А ведь он никуда не делся.
Да, цена на нефть была низкой, но никто не отменял простой истины о том, что нефть конечна. Теория о её возобновляемости себя не оправдала. Те же эксперты подсчитали, что пик Хабберта был пройден примерно в 2012 году. Лет через тридцать нефтедобыча прекратилась бы всюду, кроме стран Персидского залива. И не потому, что запасы были бы исчерпаны, а потому, что извлечение остатков с каждым годом обходилось бы всё дороже. Какой бы ни была цена, она стала бы нерентабельной. Ну а когда и на Аравийском полуострове остановилась бы последняя скважина, тут уж и дураку стало бы ясно, что всей машинной цивилизации «труба».
Решением проблемы могла бы стать технология контролируемого термоядерного синтеза. Термояд. Дешёвая, экологически чистая энергия, вырабатываемая из отходов «классических» ядерных реакторов. Но что-то у учёных не клеилось, и за пятьдесят лет с момента теоретического обоснования этого метода они не продвинулись дальше опытных образцов. И дело тут, думал Саша, не в заговоре нефтяных корпораций, о котором трубили маргинальные футурологи. Воротилы топливного бизнеса и рады бы спонсировать перспективные проекты. Конечно, не из благотворительности, а чтобы получить патент, который в нужный момент принесёт не миллиарды — триллионы.
Но… не было таких проектов! А те, что имелись, были провальными, и увеличение объёмов финансирования — частного или государственного — не могло сдвинуть дело с мёртвой точки. Десятки лабораторий по всему миру, тысячи лучших умов бились над этой проблемой, но безрезультатно. За полвека ни один эффективно работающий генератор не был продемонстрирован публике.
Реакторы на быстрых нейтронах и так называемые бридеры оказались непригодными к промышленному использованию. Холодный термоядерный синтез остался в громких пресс-релизах. Шестьдесят процентов энергии в стране и мире по-прежнему вырабатывали на ТЭЦ, где сжигали мазут, природный газ и тот же уголь.
Наверно, перед разработчиками термояда встали проблемы фундаментального характера, иначе за полвека что-нибудь бы придумали. Но если это так, то человечество загнало себя в ловушку. Обычные ядерные реакторы и гидроэнергетика могли лишь слегка замедлить откат назад. В век угля и пара, где дирижабли были бы основным видом воздушного транспорта, а бензин синтезировался из того же угля, но только для нужд сверхбогатых людей. Ведь мировой автопарк сократился бы в сотни раз.
Неожиданно парень почувствовал злость на себя. Ну его в задницу, это альтернативное будущее. Глупо стоять на холодном ветру среди выжженного ледяного поля и думать о том, что было бы через сто лет, не случись войны. Это не случившееся будущее было мало связано с бомбардировкой его родного региона. Всё проще и ближе.
Россия — не Саудовская Аравия, хоть она и добывала нефти побольше, но по запасам она уступала даже маленькому Кувейту, где себестоимость добычи и транспортировки была куда ниже. Российский газ тоже не был бесконечен, как бы ни хотели этого паразиты, присосавшиеся к трубе.
На Западе знали о нашей способности восставать из пепла как птица феникс. Как же сделать, чтоб мы не поднялись никогда? Умные головы за океаном должны были просчитать и крайний вариант, когда Россия всё-таки успела ответить на удар и обе страны лежали в руинах. Как даже в этой ситуации обеспечить себе хорошее положение в новом мире, а противнику — окончательный крах? Лишить его энергии.
Кузбасс… Не Ямал, не побережье Каспия, а именно этот медвежий угол во второй половине двадцать первого века должен был стать энергетическим сердцем России. Отечественной нефти уже не было бы, газ стал бы фантастически дорог, а уголь — вот он, ещё на тысячу лет. Область, которую помнили только по стуку шахтёрских касок на Горбатом мосту, получила бы геополитическое значение как один из двух крупнейших угольных бассейнов мира.
Допустим, очевидный противник прибегнул к силовому варианту. Александр не знал, кто первый начал, хотя что-то подсказывало ему, что это была не его страна. Не имеет значения. Итак, первые бомбы сброшены, враг ответил, карусель завертелась. Через день нет ни армий, ни промышленных центров, ни трети населения. Но это ещё не конец. Что дальше? Братские объятья со слёзами раскаяния? Как бы ни так.
Ядерная зима ещё кажется глупой страшилкой, а боеголовки — по крайней мере, у них, остались. Они-то никогда их не распиливали, а только прибирали на склад, на чёрный день. А средства доставки… даже если кончились ракеты, найдутся старые добрые бомбардировщики B-52.
Что будет делать руководство Штатов, укрывшееся в своих бункерах, которые у них никогда не демонтировались и не сдавались в аренду под казино? Работать на перспективу. Отступать некуда, Рубикон перейдён. Пока остатки армии подчиняются приказам, пока есть контроль за базами ВВС и связь с подводными ракетоносцами, надо действовать и идти ва-банк.
Их собственное Аппалачское месторождение могло обеспечить нужды Великого Пиндостана в течение пятисот лет даже при довоенном потреблении, если они не смогут удержать Персидский залив. Но что же делать с другим, на противоположном конце земного шара? Уничтожить. Оккупация была бы бессмысленна даже в лучшие времена. Уголь не нальёшь в танкер и не повезёшь через океан. Не лучше ли сделать так, чтобы он не достался никому?
Отбросив врагов в каменный век, хорошо бы иметь гарантии, что они останутся там навсегда. Ладно русские, но ведь есть ещё Китай, который уже исчерпывал собственный бассейн Хуанхэ. Данилов не знал, затронула ли война азиатского дракона, или он в соответствии с восточной мудростью выжидал в сторонке. Но то, что двум сверхдержавам и в постъядерном мире было бы тесно на Земле, ясно как дважды два. А без энергоносителей уцелевшие в атомной бойне погибли бы быстро. Люди вымерли бы от голода, когда трактора и комбайны встали бы с пустыми баками.
Так мог рассуждать мировой гегемон двадцать четвёртого или двадцать пятого августа. В тот момент им уже были не нужны наши недра. Они просто хотели, чтоб те не достались никому и никогда. Что-то подсказывало Саше, что им удалось этого добиться, уничтожив добывающую инфраструктуру и нанеся серьёзный урон самим пластам каменного угля.
Вряд ли месторождение можно полностью уничтожить; но вот затруднить добычу на долгие годы — это выглядит вполне реальным. Наверняка удару предшествовали долгие расчёты критических точек и мощностей зарядов с помощью компьютерных моделей. Это они могли сделать и заранее, просто на всякий случай.
Только одеревеневшие руки дали Данилову знать, что он уже четверть часа стоит без движения, оглушённый тем, что ему открылось. Может, он и ошибся, но никакое другое объяснение ему в голову не приходило.
С неба падал снег, перемешанный с пеплом. Это был настоящий ад на Земле. Пламя не оставило ничего от того, что уцелело после взрывной волны. Иногда на его пути часами не встречалось ни деревца. Пожары должны были полыхать тут до тех пор, пока не сгорело всё. Сколько же килоджоулей теплоты выделилось в тот день?
Данилов никогда бы не подумал, что в преисподней может быть так холодно, и всё же мороз здесь переносился легче, потому что ветров, какие терзали его на Западно-Сибирской равнине, в этих краях не было. Холмистый рельеф Кузнецкой котловины сдерживал хаотическое движение воздушных масс.
Средний радиационный фон был слабым, как и в соседнем регионе — не больше тридцати миллирентген в час, но по мере приближения к тому, что раньше было городами, он увеличивался резкими скачками. Эти старые бомбы были ещё и «грязными».
Саша надеялся на свою плотную одежду, дополненную лыжными очками и шарфом поверх лица, как у полярника, так что не оставался открытым ни один сантиметр кожи, но приближаться к этим «зонам» ближе всё равно не стоило. Радиация имеет свойство накапливаться в организме. А он и так не до конца оправился от болезни.
Каждый раз, когда впереди начиналась полоса чёрной испепелённой почвы, Данилов круто менял направление, для чего ему приходилось «сходить с рельсов». Парень прибавлял шаг и нёсся вперёд что было сил, пока уродливый ожог на теле Земли не оставался позади, а вокруг снова не было ничего кроме снега. Миновав опасное место, он с помощью своего сумасшедшего компаса вновь отыскивал в темноте железную дорогу.
Ему ещё не раз предстояло увидеть подобное зрелище. За неделю он прошёл мимо трёх городов, от которых не уцелело ни одного дома, и миновал семь посёлков, от шести из которых остались одни воспоминания. На привалах Александр долго сидел над картой с циркулем и линейкой, высчитывая безопасный маршрут, но каждый раз оказывалось, что без опыта ориентирования на местности он может следовать ему только приблизительно. Его как магнитом тянуло в места, где месяц назад было применено самое эффективное средство поражения «биологических целей». Что бы он делал без маленькой коробочки радиометра?
Первым серьёзным препятствием была река, названия которой он даже не знал. Вроде бы Томь, а может, и Чумыш. А может, вовсе Иня. Сашины познания в географии исчерпывались объектами планетарного масштаба. Он мог удержать в памяти гору Джомолунгма и водопад Анхель, но не речки родного региона.
Раньше Данилов кривился, когда слышал трескотню о «крае родном». Он всегда считал, что у шахтёрского региона, где его угораздило родиться, нет никакой культуры, кроме лубочных плясок в кокошниках, и никакой истории, кроме бивней мамонта под слоем пыли в краеведческом музее да пулемёта «Максим», принадлежавшего не то красным, не то «зелёным» партизанам, которые разбили на этих холмах Колчака. Парень слышал, хоть об этом почти не писали, что где-то здесь Верховный правитель устроил и первый в России лагерь смерти. Не просто концлагерь, как Соловки, а близкий аналог Освенцима. Ещё он где-то читал, что именно в Кузбассе спецпереселенцев-кулаков освободили последними, уже через пару лет после смерти Сталина. Прекрасные традиции, ничего не скажешь. Теперь Саша часто укорял себя за былое неуважение к малой родине, которая сама стала историей.
Александр шёл, спотыкаясь, по припорошённому снегом льду. Речка была всего метров двадцать в ширину, но от мысли о том, какая глубина на её середине, нехорошо посасывало под ложечкой. Конечно, это не Тихий океан, не озеро Байкал и даже не Обь. Но есть ли разница, где тонуть, когда ты в зимней одежде и с рюкзаком? Разве что здесь быстрее достигнешь дна.
Но он не особенно боялся провалиться в холодную могилу. Лед просто обязан был выдержать его — невелика тяжесть. Даже раньше Сашин вес можно было вычислить, отняв сто тридцать от роста в сантиметрах. У такого телосложения были как свои плюсы, так и минусы. Конечно, поговорку про худого и толстого никто не отменял. Было бы неплохо иметь «неприкосновенный запас», который всегда под рукой, вернее, под кожей. Но таскать на себе вместе с рюкзаком и тяжеленной одеждой ещё и лишние килограммы — увольте!
Преимущества «теловычитания» были налицо. Запас — дело хорошее, но для того, чтобы использовать его по назначению, надо, как минимум, прожить достаточно долго. Сашу не раз спасала быстрота ног, это вечное оружие травоядных и слабых. Как тут побегаешь, если от излишних запасов жира после пяти минут быстрой ходьбы начинается одышка и перед глазами всё плывёт? Это всё равно что плавать в горной реке с гирей на шее. А когда тебя догонят, питаться запасёнными в твоих жировых тканях веществами будет кто-то другой. Собаки, например.
Нет, худым быть лучше. Ещё лучше, конечно, иметь спортивное телосложение. Но лучшее — враг хорошего. Спортивное телосложение предусматривает определённый психотип. Тип уверенного в себе супермена, который прёт напролом, а Сашу не раз выручала его нерешительность, благодаря которой он в последний момент отказывался от принятого решения и спасал свою жизнь.
Закончив переход, Александр расстегнул воротник рубашки и поправил крестик, который постоянно сбивался на спину. Он взял его из церковной лавки рядом с храмом, медный, на простой верёвочке. «Пусть Всевышний бережёт хотя бы меня, если не смог сберечь всех», — думал Саша.
На другом берегу парень вскоре добрался до тёмного, нетронутого пламенем, но, похоже, полностью заброшенного города под названием Белово. Саша предпочёл и его обойти по касательной, хотя местечко и манило возможностью пополнить запасы. Незачем. Лишний риск и лишняя задержка, а провианта у него и так хватает. Ни к чему тянуть, когда до цели подать рукой.
То, что он увидел, говорило в пользу его версии. По случайному совпадению или нет, но уцелел населённый пункт, рядом с которым не было ни шахт, ни разрабатываемых открытым способом месторождений. Только предприятия лёгкой промышленности и цинковый завод.
Чем ближе Данилов подходил к родному городу, тем сильнее становилось его волнение. Когда до цели оставалось три часа пути, он буквально заставил себя посмотреть на счётчик, и его показания заставили парня воспрянуть духом. Двадцать пять миллирентгенов в час. Даже ниже среднего, и никакой выжженной земли, никакого марсианского ландшафта. Белый и пушистый снежок. Идти легко и даже приятно.
С удвоенной энергией он впрягся в лямку санок, изрядно полегчавших за две недели, и прошёл за следующие полчаса двойную норму. Санки, казалось, ничего не весили, а он сам и подавно. Перед небольшим подъёмом он остановился, вытер разгоряченное лицо и снова посмотрел на радиометр.
Двадцать восемь. Ничего страшного. Это колебания в пределах нормы. Роза ветров… Влияние рельефа…
Он думал, что быстрее некуда, но оказалось — можно. Саша не замечал усталости, как будто принял допинг.
Тридцать один. Снег под ногами уступил место жёсткой ледяной коросте. Появились проклятые овраги, как будто землю рванули в стороны, и она порвалась, как прогнившая ткань. Нет, это ещё ничего не значит.
Сорок шесть, пятьдесят два.
На сороковой день после падения бомб Александр вернулся домой. Вернее, на то место, где когда-то стоял его дом. Это была новая бомба, с иголочки. Чистенькая, нейтронная или литиевая — кто теперь ответит? Даже странно, что её не пожалели на такую цель. Наверно, достойных к тому моменту не осталось.
Александр ждал подобного, но то, что открылось его глазам, было слишком даже для его нервов. В посёлках и деревнях, покинутых людьми, дома стояли как «живые». В самом Новосибирске в них можно было узнать прежние очертания, как бы ни были здания искорёжены взрывной волной и пламенем. Тут всё оказалось иначе. Не было ни сиротливо стоящих зданий, в которые не вернутся жильцы, ни поля руин со шлаковым «катком» посредине. Ничего.
Кромешная тьма не помешала Саше увидеть если не всё, то многое. Рельсы впереди внезапно оборвались, земля вздыбилась, ровная насыпь превратилась в горный серпантин. А потом произошло невероятное. Данилов остановился как вкопанный — дальше дороги не было. Если бы только дороги — не было земли!
Это было похоже на бред. Перед ним в двадцати шагах расстилался во всем своём инфернальном величии Провал. Огромная яма с рваной осыпающейся кромкой, бездонная пропасть, противоположный край которой он не разглядел бы и при свете дня.
Александр не сразу осознал его размеры. Он долго шёл по спёкшейся выжженной земле, чуть присыпанной чёрным снегом, достаточно твёрдым, чтобы выдержать его вес, но чуть похрустывавшим под ногами. Мимо сосен, чудом сумевших устоять в складках местности, мимо поваленных бетонных столбов и перевёрнутых товарных вагонов. По одну руку тянулись постройки, разбросанные по кирпичику или раскинутые по брёвнышку, а по другую… Он старался туда не смотреть. Только изредка, чтобы, не дай боже, случайно не сократить расстояние.
Уцелевший человек обходил новоявленный каньон по периметру, пытаясь найти хоть полоску «суши» посреди безбрежного океана. Он надеялся, что ошибся, но напрасно. Судя по карте, Провал имел форму почти идеального круга, его очертания почти соответствовали границам центрального района. Обрыв был крутым, стенки — почти отвесными. Всего в паре мест склон выглядел достаточно пологим, чтоб попробовать спуститься, но такая мысль не посетила бы парня и в страшном сне. Саша даже не рисковал подобраться к краю ближе, чем на десять метров. Под снегом мог скрываться лёд, а скоростной спуск по каменистом склону вряд ли оставил бы в человеческом теле много целых костей. Сорваться с кручи и долго-долго лететь до столкновения с каменной породой ему тоже не хотелось, несмотря на драматизм положения.
Мощность этой бомбы могла быть невелика в абсолютном исчислении, но точка приложения оказалась верной. Зев пропасти раскинулся там, где располагался старый центр города. Там были жилые дома, в одном из которых он обитал целую вечность назад, школы, в одной из которых он когда-то, будто в прошлой жизни, получал ненужные, бесполезные знания. Отмахиваться топором от врагов и грабить магазины там не учили. Был стадион, на который он никогда не ходил, потому что не выносил скоплений людей, аллеи и скверы, где никогда не гулял по вечерам, предпочитая тишину и мертвящий покой четырёх стен да морок старых книг, написанных такими же сдвинутыми затворниками. Место, где он надеялся и верил, мечтал… О чём?
Пропади оно пропадом. Чтоб оно всё провалилось. Катись оно всё…
Там был его дом.
Бойтесь, бойтесь желать, ибо ваши желания могут сбыться.
Теперь всё это в прошлом, а прошлое похоронено в этой яме.
Когда-то он трусливо бежал из этого города, думая, что сможет измениться, начать «новую жизнь». Он ушёл, бросив себя прежнего, прокляв его и всех тех, кто был рядом, обвинив их в своих неудачах. Но порвать с прошлым не удалось, он так и не нашёл новой жизни, не нашёл вообще ничего, кроме разочарования.
Теперь, перед лицом всеобщей гибели, он возвращается на пепелище. «И дым отечества нам сладок и приятен». Но здесь не пахло дымом. Здесь не было запаха жирной гари, который витал месяц назад над сгоревшими развалинами Новосибирска и посёлков, попавших в зону поражения, не было густой копоти на стенах. Если они и были, то давно выветрились, унесённые ураганами, трепавшими истерзанную плоть земли. А родные стены… их тут осталось немного.
Теперь это место было лишено звуков, запахов, всего. Даже ненавистный ветер, и тот исчез. Провал скрывался в темноте, как разверстая пасть голодной могилы, поджидающая новую жертву. Он выглядел в точности как в том сне.
Что почувствует неосторожный человек, если буран занесёт его в эти края и он обнаружит пропасть, только ступив в пустоту? Даже остановившись как вкопанный и отшатнувшись, он не спасётся. Взгляд вслед за лучом фонаря упадёт вниз и не встретит преграды, тело в рефлекторном движении качнётся вперёд. Совсем немного, но достаточно для того, чтобы потерять равновесие. А ветер тут как тут. Он подтолкнёт падающего в спину, и душу засосёт в бездну, а внизу, на острых камнях, останется лежать лишь изломанная, пустая, как змеиная кожа, оболочка.
Провал поражал воображение, настолько он не походил ни на один из земных ландшафтов. Куда больше он напоминал кусок марсианской поверхности, перенесённый на Землю дьявольской силой. Наверное, такими представляли древние греки врата в царство Аида. Границу между миром живых и миром мёртвых. Ворота, открывающиеся в одну сторону.
Он был глубок. Аккумуляторный фонарь, которым Данилов разжился совсем недавно, не помог ему разглядеть дна. Больше пятидесяти метров. Александр вспомнил, что на такой глубине вроде бы начинались скальные породы. Геолог, пожалуй, мог бы объяснить научно, а чего ждать от филолога? Саша мог представить, как это было, только приблизительно. Он знал, что подошва холмов, на которых стоял город, напоминала червивое яблоко. Под ним располагался лабиринт шахтных выработок, часть из которых после ликвидации предприятий была затоплена, часть просто брошена. Они со всех сторон окружали нетронутые целики, над которыми располагались жилые районы. Лет пятьдесят назад был случай — подработали несколько улиц, и людей пришлось спешно выселить, если не сказать «эвакуировать». На том месте образовался уголок лунного ландшафта с озёрами из дождевой воды.
Здесь было то же самое, только в ином масштабе. «Грабен» — подсунула ему память подсказку из школьного учебника. Так назвался опустившийся по разломам участок земной коры. От немецкого «der Graben» — канава, яма, котлован. Однокоренное с «das Grab». Могила.
Он догадывался, и всё равно не мог поверить, хотя сознание, издеваясь, давало ему развёрнутое объяснение. Кинетическая энергия взрыва вызвала тектонические подвижки, температура в эпицентре вызвала возгорание угольных пластов, чудовищное давление создало эффект вакуумной бомбы. Один большой «хлоп».
Какой-то тёмный контур выступил из мрака по правую руку от него, метрах в сорока от ямы. Данилов отправился туда, радуясь поводу оставить между собой и бездной хоть какое-то расстояние. Ничего интересно, участок стены какой-то постройки. На полпути к ней, споткнувшись о железный обломок, Данилов матюгнулся, но тут же его язык прилип к гортани. Не отдавая себе отчёта, Саша наклонился и выковырял предмет из снега. Блеснули буквы: «Тупик».
Так называлась эта часть Центрального района, рядом с железной дорогой и заводом «Электромашина», где раньше делали какую-то начинку к подводным лодкам. «Которые, надеюсь, успели отплатить супостату по полной программе. Сотней миллионов убитых минимум…» — пришла вдруг мысль в его голову. Фашистская, людоедская, но очень естественная. В последнее время его либерализм и гуманизм растаяли на глазах.
Подержав указатель несколько мгновений, Данилов разжал пальцы, и он со свистом исчез в чёрной яме. Как ни старался Саша услышать звук падения, бездна хранила молчание. В гулкой тишине, повисшей над бывшим городом, любой шорох должен разноситься на километры. Неужели там не было дна? Чушь, у любой пропасти оно по определению есть. Наверное, внизу лежал метровый слой снега, который поглощает все звуки. Самое логичное объяснение. После ворот в ад.
Им внезапно овладело странное чувство, словно всё это уже когда-то было или будет — и не раз. И пропасть, и страх, и гнетущее ощущение чужого присутствия.
«Бежать, бежать пока не поздно, без оглядки», — проснулся старый знакомец, внутренний голос. Саша цыкнул на него, и тот замолчал. Можно убежать. Он так всегда делал, но раньше у него было куда бежать, а теперь отступать некуда. Позади… да ничего не было позади.
Нет, не дождутся. Он в кои-то веки попробует сделать не то, чего от него ждут. Для начала взглянет страху в глаза. Окинет взором своё прошлое и только после этого повернётся и уйдёт. Ведь именно за этим он сюда шёл.
Борясь с головокружением, парень приблизился к самому краю, к тому месту, где горизонтальная поверхность превращалась в наклонную и резко уходила вниз. Он подошёл, присел на корточки и посмотрел туда. Это продолжалось всего пару секунд, но они показалась Данилову вечностью. Потом он медленно опустился на снег, в паре метров от края.
Края родного…
Он всё понял. Остатки его надежды канули в такую же бездонную пропасть. В Тартарары, в Шеол, в Лимб, в Геенну огненную, как ни назови. Его захлестнуло отчаяние — запоздалое, потому что полтора месяца назад зарево над Новосибирском сказало ему обо всём красноречивее слов. Уже тогда было ясно, что идти некуда, но непостижимым образом, обманывая и отвлекая себя житейскими пустяками, Саше удавалось поддерживать искру надежды до этого дня.
Хотя какой это «день»? Чёрный. Тот самый, в ожидании которого люди пытались оставить что-то про запас. Как будто к этому, как к смерти, можно подготовиться.
Он смотрел вниз. Его удивляло только то, что он ещё не ощущает желания спрыгнуть. Видимо, это придёт позже. Время ещё было.
Надо было уходить, пока не поздно, но он медлил, словно у гроба дорого ему человека. Александр сидел и смотрел в небо, такое же тёмное и пустое, как яма под ногами. Как это бывает после смерти близкого человека, до него с опозданием дошло, что это произошло на самом деле. Произошло с ним, со всеми, и ничего уже нельзя изменить. Дикая усталость обрушилась на него прессом, вдавила в стылую землю. Так он и лежал, пока не перестал чувствовать холод.
После увиденного в Провале он не видел смысла продолжать. Как можно бороться с тем, что никогда от тебя не зависело? С объективной логикой истории. С тупиком, в который зашла цивилизация. С человеческой тупостью, жадностью и злобой. Против него действовали силы, определявшие ход человеческого «прогресса» и его финал. То, что он уцелел — исключение из правил, их же и подтверждающее. Притом, временное исключение.
Вдруг Данилов понял, что встал на ноги. Это его удивило, он не помнил, чтобы отдавал своему телу такой приказ. Тем не менее он стоял и более того — шёл! Медленно, незаметно приближаясь… Не помня себя от ужаса, парень попытался остановиться, но его ноги заскользили как на льду и продолжили движение.
Он застыл на самом краю, почувствовал кожей воздушные потоки, поднимавшиеся из глубины. Ему осталось сделать «маленький шажок для одного человека» навстречу зовущей бездне, нырнуть в спасительную тьму, раствориться в ней, забыть жизнь как дурной сон, будто он не рождался вовсе или родился мёртвым, не шёл по дороге скорбей и страданий, появившись на свет настолько не вовремя.
Всего один шаг разделял их. В тот момент Александр хотел этого истово, всей душой, но что-то ему помешало. Это была не его воля — откуда ей взяться? Что-то иное, постороннее, но очень сильное, гораздо сильнее его самого. То, что заставило отвести взгляд от манящей пропасти, а затем и повернуться к ней спиной, сделав шаг в противоположную сторону. Прочь от Провала.
Видимо, всё имеет свой предел, даже отчаяние. Если слишком долго проваливаться сквозь землю, то можно просто пролететь сквозь шарик и вынырнуть с противоположной стороны. В какой-то момент падение неизбежно превратится в подъём с глубины. Если бы в человеческую психику не был заложен огромный запас прочности, то этот вид исчез бы без следа тысячелетия назад.
В этот момент Александру на плечи словно обрушилась тяжесть всех грехов мира, и у него опять подкосились ноги. Он упал у самой кромки, чудом задержавшись в расщелине среди ржавых труб и битого кирпича. От недавней лёгкости в ногах не осталось и следа, Саша с трудом сохранял вертикальное положение. Пудовые гири тянули его к земле и ещё глубже — в землю. Как будто яма очень не хотела, чтобы он уходил.
Леденящая боль набросились на него со всех сторон. Она была в не груди, не в голове и даже не во всём теле — в душе. Он был слаб и проиграл бы в этой борьбе. Но та, другая сила по-прежнему оставалась с ним. В какой-то момент притяжение уравновесилось, Саша почувствовал, что ещё чуть-чуть, и его разорвут надвое. Но яма, похоже, начинала сдавать, либо эта игра ей попросту надоела. Шаг за шагом парень удалялся от неё, и немые голоса в его голове ослабевали. Зазвучав в последний раз, они уже не звали, а проклинали и грозили: «Всё равно ты вернёшься».
Александр не помнил, как ему удалось добраться до одноэтажного домика, уцелевшего благодаря причуде местного рельефа. Он толкнул входную дверь, перешагнул через драный тулуп, валявшийся в сенях, вошёл в единственную комнату, разделённую пополам высокой голландской печью, и рухнул на жёсткую кровать, не обращая внимания на её громкий скрип. Вот всё, что он сумел.
Окна были забраны ставнями и забиты досками, щели законопачены. Видно, что кто-то коротал здесь последние дни. Но тепло давно ушло из этого жилища, температура была недалека от уличной, поэтому ватное одеяло не просто не грело, а морозило, успев обрасти сосульками, а подушка стала похожа на ледяной брусок.
Делать нечего, Саше пришлось вставать. На его счастье, с дымоходом всё было в порядке, дрова оказались под рукой, а сам он за полтора месяца овладел нехитрой наукой топить печку, хотя раньше не знал, с какой стороны к ней подходить. Через какое-то время в комнате стало заметно теплее.
Данилов был на пределе. Его хватило только на то, чтобы снова дотащиться до постели и рухнуть в неё камнем. У него не было сил даже горевать, только уткнуться лицом в волглую, начинавшую оттаивать подушку и завыть, слабо и глухо, проклиная всё. Но даже для проклятий нужна энергия, а он исчерпал себя до дна. Силы покинули его, и он незаметно уснул или потерял сознание — грань между этими состояниями для него давно стерлась.
Очнулся Александр от дикого холода, дрожа, с трудом нащупал фонарь и с третьего раза нажал кнопку. Пальцы его не слушались, скользили по ледяному металлу. Слабый свет вонзился в отвыкшие от солнца глаза иглой.
Сколько он провалялся? День? Пожалуй, иначе откуда взяться такой холодрыге? Печка остыла. Стуча зубами, парень вскочил на ноги и принялся лихорадочно приводить её в чувство. До чего же неудобная штука, то ли дело центральное отопление.
Когда огонь, наконец, занялся, а по комнате снова начало разливаться живительное тепло, Саша вздохнул спокойно. В голове было тихо и темно, как в чулане. Если он и видел сны, то они не отложились на его «жёстком диске». Слава богу. Данилов побаивался не новых гекатомб с горами трупов и реками крови, а снов о счастливых прежних временах, снов, в которые поверишь, а потом проснёшься… здесь. Явь даст фору любому кошмару.
Он случайно увидел своё отражение. Из разбитого зеркала серванта на него смотрело иссушённое лицо, бледно-зелёное, как у киношного мутанта. Да не одно, а целый десяток разных Даниловых, его двойников, каждый из которых из-за отсветов пламени казался непохожим на остальных. Александр горько улыбнулся и облизнул потрескавшиеся губы. Парень не верил, что разбитое зеркало связано с человеческой судьбой, но не заметить аналогию не мог.
Не было никаких «до» и «после». Жизнь после двадцать третьего августа раскололась не на две половины, нет. Она превратилась в сумасшедший калейдоскоп, стекляшки в котором перемешались так, что между ними не найти было никакой связи. В одной из этих параллельных вселенных он сидит с кружкой чая, просматривает статейку и поёживается, представляя горящие танкеры в Ормузском проливе и американские ракеты, «избирательно» стирающие с лица земли школы и больницы в Тегеране.
И он же, испуганный и жалкий, мечется как оглашенный по дорогам области, пока не налетает на трёх отморозков. Они изобьют его и засунут в багажник, но не прикончат, поверив басне про тайник, якобы устроенный им.
Вот он получает магистерский диплом с отличием, а вот радуется, выудив подгнившую свёклу из колхозной грядки, и ворует из пункта питания кулёк с крупой. Вот Саша размышляет о геополитике и приходит к выводу, что не имеет ничего против «Pax Americana». Мол, если объединить человечество на началах коммунизма, гуманизма и так далее не получается, то хоть так — по-свински. Плохой шериф, мол, лучше, чем никакого. Человечеству от глобализации одна польза, хоть оно, тёмное, этого не понимает. Ещё он искренне поражался людям, костерящим в Интернете Запад. Ведь они, гады, используют его же плоды, технологии информационного общества. Попробовали бы при «отце народов» в форуме посидеть.
Вот он с остервенением дробит череп ближнему своему за мешок с продуктами, которые в прежней жизни стоили копейки. Вот идёт на митинг в защиту свободы и демократии на площадь Ленина — гримаса истории! — чтобы проклинать кровавую гебню, а вот топает по дороге в колонне оборванных беженцев, согнанных с родных мест страхом перед высадкой «миротворцев», которые, к счастью, так и не пришли.
А вот под занавес он добредает до родного города, чтобы увидеть на его месте пятикилометровый лунный кратер. Саша никогда не любил этот город. По иронии судьбы самым мягким словом, которое парень употреблял по отношению к нему, было слово «дыра».
И всё это он, только такой разный, что трудно поверить. Саша мог бы протянуть ниточку от прошлого к настоящему и склеить эти части, но знал, что получившаяся картина ему не понравится. Слишком уж плохо она его характеризовала. Да, он наделал много ошибок, не в то верил и не тому поклонялся. Теперь поздно было пытаться что-либо исправить, да и некому стало каяться. И вообще, пусть кидается камнями тот, кто в минувшую эпоху вёл себя как Человек с большой буквы.
А интернет-патриоты пусть помолчат. В сети они могли соревноваться, кто больше любит Сталина и СССР, кто самый соборный и имперский, а, возвращаясь в реал, наверняка жили как все. То есть как свиньи, расталкивая окружающих локтями в крысиной беготне за длинным рублём… вполне в духе тех же пиндосов.
Где они теперь, эти «бойцы невидимого фронта»? Если, конечно, выжили… Сидят по своим норам на ящиках тушёнки? Не им судить его. Как, впрочем, и не ему — их.
Парень оставил попытки самоанализа и попытался встать. Это далось ему не с первого раза — его всё ещё пошатывало. Александр чувствовал себя лучше, мысли снова стали ясными. Похоже, пока он спал, его мозг сумел не только почистить оперативную память, но и провести дефрагментацию. Возможно, он даже отформатировал этот самый диск, освободив его от груза, который все эти недели лежал у Саши на плечах.
Тем лучше, впереди много работы. Во-первых, надо найти себе настоящее жильё. Во-вторых… Вчера, сразу после откровения у пропасти, Саша рассмеялся бы таким мыслям. Тогда у него был одни план — поскорее умереть, но теперь он знал, что этой мечте не суждено сбыться. Он заставит себя бороться, чтобы снова не столкнуться с Провалом и дожить до рассвета.
Прокопьевск, сентябрь 2007 — ноябрь 2008
Примечания
1
МБР — межконтинентальная баллистическая ракета.