День семьдесят четвертый
Саша понимал, что по логике обстоятельств он обречен, даже если больше не встретится ни с одичавшими псами, ни с озверевшими людьми.
Стать хорошим охотником оказалось еще труднее, чем бойцом.
Зайди он чуть дальше на «темную сторону» - не стал бы бегать с проволочной петлей за собаками, а пошел бы к ближайшей деревне, чтобы сидеть там в засаде, убивая и грабя одиноких путников. Проще всего - женщин и подростков.
Но ему это не подходило, и потому он умирал.
Сколько времени человек может прожить без еды? Месяц? Ему предстояло проверить это опытным путем. Помнится, какой-то целитель говорил, что если не есть день - два - три, то можно вовсе избавиться от этой привычки и перейти на азот из воздуха, а заодно очистить организм от шлаков. Странно, что такой возможности не оценили потерпевшие кораблекрушение, блокадники и узники концлагерей.
Многие животные околели бы от той дряни, которой он теперь набивал пустой желудок. Саше случалось есть спрессованные картофельные очистки из мусорных контейнеров, рыбные головы, мерзлые гнилые овощи с полей, оставшиеся с прошлогодней уборки урожая. Он давно избавился от брезгливости, и когда живот сводило голодной судорогой, мог сожрать даже крысу. И жрал.
В какой-то момент он принялся искать еду не только в домах и магазинах. Его внимание привлекли свалки и помойки. Кое-где под слоем снега можно было найти не только сгнившие отбросы. Несколько раз Данилову случалось находить колбасу, хлеб, сыр с плесенью (почти рокфор, хе-хе), а однажды - даже четыре йогурта. Основательно просроченные, они оказались не прокисшими - химии в них явно было больше, чем бифидобактерий. Конечно, не все такие продукты были одинаково полезны, но его луженый желудок, оказалось, мог переварить почти все.
Но бывало, что за три-четыре дня он не находил ничего.
Сказать, что Саша голодал, значило ничего не сказать. Но еще существовало табу, которое он не нарушил, и нарушать пока не собирался… Саша не пробовал «постной свинины». Правда, никаких внутренних мотивов соблюдать этот запрет у него давно не оставалось, одни лишь внешние. Запрещено. Нехорошо. Грех.
Конечно, в уголовном кодексе нет статьи за людоедство. И Библия на этот счет молчок. Хотя там и про запрет на педофилию с некрофилией не сказано, потому что наивные древние евреи не могли представить себе такие вещи.
Так почему нельзя? Да потому…
Оставалось потуже затянуть пояс. Хотя куда уж туже, и так талия у него, как у манекенщицы, епт… Он постоянно думал о мясе и ничего не мог с собой поделать.
«В мире есть царь, это царь беспощаден, Голод названье ему».
Чем дольше он жил как Робинзон, тем больше убеждался, что человек быстро привыкает не только к хорошему. Когда оказываешься по уши в дерьме, срабатывает защитный механизм, который говорит: «Все не так уж плохо, бывает гораздо хуже…». Синдром самосохранения не дает захлебнуться и жизнь продолжается.
Тур Хейердал доказал, что человек может хоть океан переплыть на плоту, питаясь сырой рыбой, главное - верить в себя и двигаться вперед. Возможностей организма хватит, хватило бы воли.
Лучевая болезнь порой возвращалась, но приступы не шли ни в какое сравнение с первым. Изнуряющей рвоты больше не было. Аппетит пропадал максимум на день, потом возвращался в двойном размере. Саша поглощал любые продукты любой степени свежести. Как-то в заброшенном доме он нашел килограммовый пакет пшенки, в которой, казалось, дохлых жучков было больше, чем крупы, но это его не остановило. «Хоть какое-то мясо», - сказал он себе.
Саша из собственного опыта узнал, что для поддержания жизни хватает мизерного количества килокалорий. Просто надо изредка пить чай или хотя бы теплую воду, чтоб не склеился желудок и не случился заворот кишок. Заодно так создавалась видимость насыщения.
Он ел все, кроме человечины… Но иногда, когда становилось совсем невмоготу, только постоянная борьба с собой не давала ему нарушить это табу.
4 ноября, в день государственного праздника, название которого вылетело у него из головы, Данилов проснулся от рези в животе. Притом, что еда у него еще была - банка варенья, чуток бульонных кубиков и несколько картофелин - сплошные углеводы. А организм требовал белка, и лучше животного. Его трудно обмануть.
В тот момент он продал бы душу за пачку кошачьего корма. «Вкусные подушечки» - рекламное надувательство. На самом деле во рту от них остается привкус, будто жевал дохлую рыбу. Но даже их он давно не видел.
В эти дни Саша часто упрекал себя за расточительность, с которой тратил запасы нескоропорта во время своего «Великого перехода». Кто мешал растянуть их на больший срок? «Будет день - будет и пища», - заверял он тогда себя, открывая очередную банку тушенки, морской капусты или фасоли. Но день пришел, и пищи не осталось.
День семьдесят пятый
Голод заставлял Данилова стряхивать с себя дремотное оцепенение и отправляться на поиски съестного. Все реже случалось найти что-нибудь в брошенных домах. Чуть плодотворней было копательство - поиски еды под снегом. Снежный покров высотой в человеческий рост скрывал не только неубранный урожай. Попадались под ним и окоченевшие трупики кошек и тушки домашней птицы… Но все-таки копательство было не слишком плодотворно.
Пятого ноября он потратил добрых три часа на раскопки, подвернул ногу - она будет еще долго отдаваться болью при ходьбе - и замерз как цуцик, но не нашел ничего. Nothing. Nichts. В животе бурчало, не переставая, будто там шла необратимая химическая реакция…
Это случилось практически в черте города. Данилов искал еду там, где раньше находился животноводческая ферма.
Лопатка, как и фонарик, теперь всегда входила в его снаряжение. Именно ей он собирался отбиваться, если не дай бог насядет стая. Здесь, на границе обитаемых земель, собаки вели себя совсем иначе, чем в городе.
Он искал долго, но находил только голые костяки. Ни одной туши, даже испорченной. То, что он принимал за павших животных, оказывалось просто сугробами.
Данилов с остервенением копал возле бывшего коровника, отбрасывая комья рыхлого снега во все стороны. Тот сыпался в валенки, скоро ноги промокли, а с ними и рукавицы. Он вспотел, но не согрелся, зубы выбивали дробь. Но Саша не останавливался, а копал, копал, копал. Ему казалось, что под снегом лежит что-то, похожее на павшего теленка.
Отбросив еще одну лопату снега, он освободил бльшую часть непонятной штуковины. «Что у нас тут? Му-му?». Но пригляделся, и появившаяся было на его лице улыбка завяла. Вряд ли у коровы на шкуре бывают завязки.
Шапка… Гребаная шапка.
Со злости он рванул ее на себя. Не тут-то было. Будто приросла. Парень потыкал ее лопатой - твердо. В голове шевельнулась неприятная догадка, пока на уровне бессознательного. Он уже приготовился уходить, когда под левым валенком что-то хрустнуло. Показалось? Нет, не показалось. Там лежало что-то белое. Наклонившись, понял - рукавица. Тут до Саши, наконец, дошло…
Он сел прямо на снег и потянул варежку. Не поддалась. Потянул чуть сильнее, и она оказалась у него в руке; а под ней была рука, бледно-голубого цвета.
Вот и докопался до истины.
Александр не раз задумывался о каннибализме. Но до этого размышления были умозрительными, а теперь превратились в конкретные. Вот насколько разум, оказывается, зависит от плоти. Голод день за днем незаметно лепил из его психики иное, словно скульптор из мягкой глины.
«А почему нет? Чем это мясо хуже любого другого? Днем позже, днем раньше…»
Наверное, он ждал, что за одну только мысль темные небеса обрушатся ему на голову, или земля разверзнется под ногами. Но ничего не случилось. То, что осталось от мира, продолжало существовать. Ветер трепал его одежду, норовя продуть до костей, и бросал в лицо парню холодную снежную крупу.
Судьба ждала от него решения: простой путь выбрать или сложный. Он знал, что если переступить грань, будет легче. Голод отступит, еда почти всегда будет под ногами. Так уж получилось, что человеческих тел кругом больше всего. Конечно, некоторые из них были несъедобны, но все равно выбор большой. Мертвые бывали трех видов. Те, к кому смерть пришла давно, сразу после взрыва, лежали на оплавленной земле или асфальте, погребенные под двухметровым слоем снега и успели разложиться. Выше, в толще снега лежали умершие от голода и холода в первый месяц зимы. Их было больше всего. Они замерзли, но не настолько, чтобы в их мертвых тканях полностью прекратились процессы гниения. Снег теперь шел нечасто. Наверху, на толстой корке черного наста тел было гораздо меньше. Эти были тепло одеты и боролись до конца, погибнув относительно недавно - но уже успели замерзнуть, как мясо в рефрижераторе. Почти все они, и это понятно, были молодыми и здоровыми. Вот на них и стоило обратить внимание. Найденное тело явно было из таких. Коллегой, павшим в неравной борьбе с обстоятельствами.
Людоед сразу же получал много преимуществ. До самого конца зимы ему не придется беспокоиться о еде. Он не зависит ни от охоты, ни от собирательства.
Александр читал, что человеческая плоть по вкусу похожа на свинину, только лучше - нежнее и не такая жирная.
Саше вдруг вспомнился Омар Хайям. «И лучше одному, чем вместе с кем попало.. И лучше голодать, чем что попало есть…». Легко сказать. Как умирающий от одиночества готов открыть душу первому встречному, так подыхающий с голодухи может сожрать товарища, да еще добавки попросить.
Но этот выход был не для него. Пока.
Александр знал, что не почувствовал бы никаких угрызений совести… ни сейчас, ни потом. Воспоминания об этом не отравили бы ему оставшуюся жизнь, сколько бы она не продлилась.
Но рано или поздно, если он собирается жить дальше, ему придется вернуться к людям. И один из первых вопросов, которые ему зададут, будет как раз об этом. Врать бесполезно, они поймут все по глазам, без всякого полиграфа. А дальше их реакция зависит от того, что это будут за люди. Может, забьют ногами на месте. Может, выгонят пинками за околицу. Может, сочувственно покивают, но никогда не будут относиться как к равному. А может, пригласят к столу.
Саша с детства не любил совершать необратимых поступков. Так что, пока оставалась хоть слабая надежда, он решил идти другим путем, а этот оставил как крайний вариант.
Вот только желудок болел, словно обиделся, что его оставили пустым.
Еще он наткнулся на костяк коровы, которую раскопала и обглодала небольшая, судя по следам, стая собак. Раньше его бы прошиб холодный пот, но теперь он собак боялся меньше, чем людей. От них хотя бы можно укрыться, забравшись повыше…
На костях было немного мяса, но есть эту говядину он не решился - оттаяв, она уж очень свирепо завоняла. Александр подумал, что прежде чем замерзнуть, корова разлагалась минимум неделю.
В тот день он все-таки добыл кое-что.
Дома в школьные годы Саша никогда не занимался стряпней, в Новосибирске питался в основном полуфабрикатами или фастфудом, так что поварского опыта не имел. Но ему удалось приготовить блюдо, рецепт которого описал Джером К. Джером в его «Трое в лодке…». Там герои-туристы, викторианские джентльмены, готовят некое тушеное мясо по-ирландски, скидывая в котел все, что осталось в мешках. Правда, водяную крысу, которую поймала собака по кличке Монморанси, они туда бросать не стали.
Данилов же пойманным грызуном не побрезговал. Нечасто увидишь, как человек, знающий четыре иностранных языка, включая латынь, будет, торопясь и обжигаясь, есть похлебку, где плавают крысиные лапки. Только потому, что человеку с такой биографией на этом этапе катаклизма полагается быть мертвым и не мешать «четким» пацанам.
Сам Данилов, отправив не одного такого «четкого» примерять деревянный макинтош, считал немного по-другому. Во-первых, ботан ботану рознь. Кто-то грызет гранит наук из-под палки, а кто-то, чтоб доказать окружающему быдлу, что оно его ногтя не стоит. И это подразумевает совершенно разные взгляды на мир. Да и в любом случае, проще ботанику научиться драться, материться и бухать, чем ублюдку из подворотни выучить общее языкознание. Что как бы намекает на несопоставимую силу характера.
Так он считал, но если взглянуть правде в глаза, Саша был исключением. Пока почти все, кого он встречал, попадали под определение «жлобье».
С крысой была связана история. Данилов не охотился на нее - она атаковала первой, когда Саша вторгся на ее территорию. Поиски в погребах напоминали лотерею, шанс на хорошую находку был ничтожно мал. В девяноста процентах все было выметено подчистую, в оставшихся десяти могли попасться кило подгнившей морковки, пара картофелин или одинокая свекла прошлогоднего урожая. В таких случаях Саша не считал время, ушедшее на осмотр, потраченным впустую. Изредка где-нибудь в темном уголке сиротливо стояла забытая банка соленых огурцов или варенья.
В одном погребе он обнаружил то, чего предпочел бы не находить. Крышка была придавлена упавшим деревом, которое он смог сдвинуть, только распилив ножовкой. Насморк сыграл с ним злую шутку, и он обнаружил содержимое погреба, только когда спустился вниз. Не будь у него заложен нос, он, приподняв крышку и унюхав этот жуткий запах, не полез бы туда.
Целая семья: муж, жена и дочка. Явно умерли от удушья. Александр давно зарекся ставить себя на место тех, чьи последние минуты были особенно страшными. Он начал шарить по полкам, стараясь не смотреть в пустые глазницы.
Ему надо было сообразить, что мягкие ткани лиц слишком сильно попорчены. Одно разложение сделать так не могло.
Данилов не успел додумать эту мысль, когда что-то бросилось на него из темноты, с верхней полки. Напрасно он думал, что его ничем нельзя напугать.
На мгновение он запаниковал. Фонарик полетел на пол. Саша ударился о лестницу, закрутился на месте и чуть не расшиб голову о низкий земляной потолок. Еще немного, и он бы пал жертвой существа в раз в сто меньше по размерам, и вместо трех человеческих трупов в погребе стало бы четыре.
Данилов тряхнул головой, и то, что вцепилось ему в капюшон, отлетело в сторону. В следующую секунду что-то маленькое начало кидаться на парня с разных сторон - на спину, на руки, на ноги. Маленькое, но злое. Страх в душе парня сменился досадой. Сообразив, что к чему, он нервно расхохотался. Курам на смех; слава богу, никто не видел. Ориентируясь на слух, он со второй попытки сбил существо на лету и отбросил к стене. Саша перевел дыхание только тогда, когда оно перестало подавать признаки жизни. Фарс завершился под молчание трех мертвецов. Крыса была размером с трехмесячного котенка - альфа-самец, вожак стаи. Еще месяц назад он бы выкинул эту дрянь и вымыл руки с мылом. Но теперь тварь попала в Сашину кастрюлю.
Когда он занимался потрошением и разделкой «дичи», в ее желудке обнаружилась золотая сережка. Странное дело, ему не пришлось преодолевать отвращение, хотя вместе с крысой он нашел пару ведер картошки и немного домашних заготовок. Инстинкт говорил ему, что он не может пренебрегать белковой пищей.
- Новинка. Народный северокорейский рецепт… - продекламировал Саша, пожелав отражению в зеркале приятного аппетита. Ел он прямо из кастрюльки, давно не заморачиваясь правилами хорошего тона. Вскоре та была наполовину пуста.
«Неправильно мыслишь, - поправил он себя. - Наполовину полна».
Саша провел рукой по усам и подбородку. Зарос он уже как ваххабит, давно забыв про бритву. Впрочем, так было даже теплее. Что же такое счастье? В тот момент у Александра был ответ. Счастье - это когда засыпаешь без чувства голода в желудке и знаешь, что еды хватит еще на несколько дней. Все остальное чепуха.
После трапезы он был спокоен и даже расслаблен. В тот момент Данилов не мог представить, что существуют испытания тяжелее тех, через которые он уже прошел. А раз худшее позади, дальше должно быть легче.
День семьдесят восьмой
В школьные годы на призывных комиссиях ему стабильно записывали в карточку: «дефицит массы тела». Но тогда он был абсолютно здоров при своем весе и не жаловался на плохой аппетит. Худой и жилистый, без единого грамма жира, он мог двадцать раз подтянуться на перекладине и с первого захода сдавал нормативы по бегу. Полезное качество, если воспитан в толстовском духе и не можешь ударить человека по лицу.
Теперь слово «дистрофик» было констатацией факта. Данилов мог видеть свои внутренности сквозь кожу. Он мог обхватить ногу у колена двумя пальцами. Ниже - не получалось из-за отеков. Когда он последний раз встал на весы, стрелка остановилась напротив деления «50 кг». При росте под метр девяносто весил Саша, как мальчик за пару лет до полового созревания. Больше он к весам не подходил.
Но он еще мог ходить и даже бегать - еще одно преимущество его комплекции. Стокилограммовый бугай не выжил бы на такой диете просто по законам термодинамики. Наверное, организм расходовал какой-то невосполнимый НЗ, сжигал не очень нужные клетки, расщепляя их ради энергии. И все же той явно не хватало. Опытным путем Данилов установил, что бодрствовать больше 8-10 часов в сутки он не может.
Хорошо было, когда удавалось найти сахар или сладости. Банка сгущенки, повышая уровень глюкозы в крови, давала заряд энергии почти на целый день, куда там энергетическим напиткам.
«Поймать бы свинью, - мечтал Данилов, глотая пустой чай восьмого ноября. - Сожрать бы ее целиком. М-м-м…»
Но домашние свиньи почти наверняка исчезли как вид, также как и коровы, и козы, и овцы. Впрочем, он и от дикого кабана не отказался бы, даже от хряка, хоть и слышал, что мясо самцов-производителей имеет неприятный запах и привкус. Жаль, все это оставалось в мечтах. В реальности ему пока не удавалось подстрелить никого, кроме людей.
Когда Саша закрывал глаза, перед ним наяву разворачивались прямо-таки эротические картины полок супермаркета и холодильных витрин мясного отдела.
Засыпал он снова голодным. И в какой-то момент начался бред. На грани сна и яви Данилов думал об альтернативных вселенных.
Думал про то, что есть реальности, где материя до сих пор пребывает в состоянии сингулярности - не было Большого взрыва и разбегания галактик, не говоря уже о звездах и планетах. Вместо них там висит в бесконечном ничто нечто - непостижимый ОБЪЕКТ с плотностью и массой, стремящимися к бесконечности и радиусом, стремящимся к нулю. Трудно представить такое даже человеку с очень развитым воображением. Какая энергия должна содержаться в этом сверхплотном нечто, из которого как из яйца должно вылупиться все сущее?
Есть такие миры, где, наоборот, эволюция материи уже прошла, и наступил аналог тепловой смерти: звезды прогорели, остыли и погасли, не сумев обогреть бесконечное пространство. Настал вечный мрак, температура сравнялась с абсолютным нулем, все процессы остановились, материя рассеялась облаками сверхразреженного водорода. Такая судьба ждет и эту вселенную через какие-то сто миллиардов лет.
А где-то нет звезды по имени Солнце. Или есть, но совершенно другого класса. И вместо третьей планеты у нее пояс астероидов. Или планета есть, но представляет собой газовый гигант наподобие Урана. Или каменный шар, такой же бесплодный, как Марс, Луна или Венера - холодный или раскаленный, с ядовитой или разреженной атмосферой, но, в конечном счете, без жизни.
Есть такие вселенные, где развитие жизни остановилось на стадии одноклеточных. Или планету стерилизовала близкая вспышка сверхновой звезды.
Либо эволюция на планете пошла по другому пути, и разум был дарован представителю не млекопитающих, а головоногих, рептилий или других созданий. А где-то homo sapiens так и не произошел от обезьяны, вовремя почувствовав, чем все это должно закончиться.
Наверно, была и такая планета, где все было как здесь, за исключением того, что Черный День наступил на полвека раньше - аккурат после Карибского кризиса. Или в 1983 году, когда советская система раннего оповещения приняла стаю птиц за летящие МБР.
А на другой 23 августа 2019 года прошло без происшествий - обычный пасмурный день: местами наводнения и землетрясения, местами погромы, теракты и геноцид - ничего экстраординарного, ничего такого, что могло бы оторвать от просмотра телесериала или футбольного матча. Просто гроздья гнева еще не созрели.
Может, где-то вместо всеобщей бойни 23-го августа состоялось тихое упразднение «этой страны» с последующей оккупацией ее силами цивилизованного мира, который продлит этим собственную агонию. Итог все равно неминуем, даже если отсрочить его на сто лет, убив девять из десяти с помощью этнического биологического оружия. Замены углеводородам никто не придумал, сколько бы не брехали про термоядерный синтез. А ведь есть еще проблема почв, пресной воды, редкоземельных металлов… Нарастание числа аномалий в геноме. Физическое вырождение. Наконец, СПИД, лекарство от которого невозможно на этом уровне развития науки.
Лекарством могли бы стать комфортные гетто для инфицированных или даже их физическое уничтожение. Если бы такое проделали в середине восьмидесятых, это спасло бы жизни десятков миллионов. Когда Александру исполнилось двадцать, в Африке был заражен уже каждый третий, а в некоторых странах - две трети. Люди умирали на улицах. Еще немного, и то же самое началось бы и в развитых странах. Даже этот вирус мог бы стать могильщиком современного мира, если бы у того хватило ума до конца играть в толерантность.
В целом сонме альтернативных вселенных земная цивилизация будет медленно рушиться под собственным весом, перерабатывать себя в экстазе потреблятства, пока последний баррель нефти и кубометр газа не будут сожжены во славу его величества Вещи. Хотя конец может быть и другим. Вроде взбесившихся нанороботов, перерабатывающих все живое в однородную серую слизь.
Но какое ему до этого дело? Данилова больше интересовало другое: где-то там мог быть один-единственный мир, где судьба дала бы ему время. Хоть немного, хоть двадцать лет, если уж Черный день в одной из его ипостасей неизбежен. Время для счастья и нормальной человеческой жизни.
Ага. А после десяти лет брака твое счастье уйдет к шкафообразному владельцу торговой точки; а ты, уже кандидат бесполезных наук, останешься и без детей, и без квартиры. Или не уйдет, но заставит возненавидеть весь белый свет.
Даже если этот мир - не единственный, в других ни ему, ни людям тоже ничего не светило. А если нет разницы, зачем платить больше?
День семьдесят девятый
На следующий день он снова шел. Большой город на юге манил его, но селиться там он не собирался. Хорошим вариантом было бы остановиться за его пределами и присмотреть безопасное логово, откуда можно будет делать вылазки в Новокузнецк.
И хотя этот город наверняка не избежал общей участи, там можно будет много чего найти.
Саша свернул к шоссе и уклонился к западу. Поселок с оптимистичным названием Рассвет подходил почти идеально.
На этот раз он подошел к разведке гораздо основательнее, убив на нее почти день. И узнал многое. Трудно сказать - пристало ли называть это везением, но Александр в первый момент подумал именно так.
Все, кого он находил, были мертвы, причем умерли не естественной смертью. Кто-то прошел тут как Мамай, убивая, грабя и сжигая дома.
Данилов никого не встретил. Лишь спокойно бежала посреди улицы стая из пяти некрупных собак. Агрессивности они не проявили, но и не испугались.
Если тут и были живые, они хорошо прятались. Весь поселок оказался в его распоряжении, но Данилов был осторожен. Он не стал занимать лучшие здания, хотя среди них были прекрасные кирпичные коттеджи. Слишком уж опасным показалось ему их расположение. Те, кто устроил тут резню, могли вернуться.
Кажется, он догадался, почему в домах ему попадались только мертвые тела, когда наткнулся в одном из них на два трупа мужиков средних лет, руки которых щедро покрывали воровские наколки. Один имел с десяток ножевых ран, у другого был раскроен череп.
В области, особенно в районе Междуреченска, но и под Новокузнецком тоже было много учреждений ГУИНА. Больше разве что в Мордовии. После огненной гибели городов среди уцелевшего населения области доля заключенных должна была быть значительной. В ИТК запасов не делают, вот и прошлись зэки по селам, как орды гуннов…
Саша остановился в домике на самой окраине, вдали от дороги, похожем на воплощение идеи Столыпина о хуторах и отрубах. Первым делом он предал земле - или лучше сказать «снегу» - прежних хозяев. Они почти ничего не весили. И дед, и бабка находились на последней стадии истощения, это было ясно по птичьим чертам лица и болезненной одутловатости. Он таких навидался вдоволь. Люди теперь в основном умирали двумя способами - или на обочинах заснеженных дорог, в тщетных поисках еды, или в собственных постелях, слабея от голода или лучевой болезни, пока не приходил день, когда они не могли подняться. Сам он предпочел бы пройти третьей дорогой - умереть от пули или ножа в борьбе за хлеб насущный.
Он знал, что дом защитит от любых животных, кроме тех, что ходят на двух ногах. От этих никакие запоры не помогут.
С трудом Александр преодолел соблазн положить в снежок у дверей один из капканов. Все они были нужны для главного дела - добывания пищи, да и не ахти какая это защита. Только покалечит и разозлит непрошенного гостя, а не убьет.
Для маскировки он изо всех сил старался поддерживать нежилой, заброшенный вид у своего жилища. Это было нетрудно, достаточно ничего не делать: не сбрасывать снег с крыши, не чистить дорожку, не чинить покосившийся забор. Короче, никак не бороться с подступающей энтропией. Все пять окон были закрыты ставнями, кроме незаметного окошка со стороны палисадника - с улицы его прикрывал разлапистый куст чего-то вроде черемухи. Запасной выход, чтоб крепость не превратилась в западню.
Здесь парень намеревался зимовать, делая короткие рейды в город.
Вечер того дня был отмечен радостным событием. Александру удалось добыть первую собаку, причем без единого выстрела. Он и сам не понял, как это у него получилось. Вроде все делал как раньше… Это была не просто еда - вернулась вера в собственные силы. Он надеялся, что больше не будет жрать падаль, как шакал.
Облезлого и такого же тощего, как он, пса, ему удалось изловить при помощи капкана - по всему поселку, двигаясь от дома к дому, он насобирал восемь разномастных - от лисьих до медвежьих. Приманкой послужили остатки крысы.
Капканы Данилов расставил в радиусе ста метров от своего дома - отходить дальше было незачем. Потом Саша каждое утро обходил ловушки, двигаясь так, чтобы всегда в пределах досягаемости был забор или невысокий сарай. Это для того, чтобы не быть подкарауленным теми, на кого сам ведет охоту. Но раз от раза наживки оказывались нетронутыми.
Жаль, капканов маловато… Найти бы еще штук десять… Магазины охотничьего снаряжения ему еще не попадались, да и те наверняка разграблены подчистую. Каждый раз, идя на проверку, он втайне боялся, что найдет совсем не ту добычу, на которую рассчитывает. Двуногую… Вероятность была ничтожной - занесенные снежком, капканы находились там, куда человек вряд ли сунется - но оно была.
Однако раз за разом все ловушки оказывались пустыми.
«Наверное, если какая живность и шляется в здешних местах, она успела набраться ума», - думал парень. Он совсем уже отчаялся, когда фортуна сжалилась над скитальцем, и во время очередного обхода Данилов наткнулся на издыхающую собаку. Псина была сантиметров пятьдесят в холке, но тянула всего килограмм на десять. Судя по всему, это была одиночка. Саше повезло, будь она в стае, недавние товарищи уже не оставили бы от нее и костей. Как это по-людски, черт возьми. Вот тебе и чувство локтя.
Данилов добил ее лопатой-штыковкой. Потом был настоящий пир. Теперь он мог честно говорить про охоту: «я на этом деле собаку съел». Саша изжарил и съел большущий кусок того, что в прежней жизни сошло бы за вырезку, но вместо чувства насыщения испытал адские муки: желудок отвык от работы. Корм оказался не в коня. Он знал, что после долгого голодания нельзя сразу налегать на пищу, но не мог пересилить себя.
Скоро от собаки остались рожки да ножки. На костях был сварен «корейский» суп с картошкой, точнее, очистками. Данилов хлебал получившееся варево, чувствуя, как по всему телу разливается приятное тепло. Вкус, как ни странно, был неплохой - делал свое дело содержащийся в приправе глютамат натрия. С ним можно съесть хоть галошу. С тех пор ему удавалось лишь чуток заморить червячка белковой пищей. По примеру Бенедикта из «Кыси», он готов был ловить даже мышей и крыс в подполе, но их не было. Как и тараканы, все грызуны давно повывелись.
Он был совершенно один. На километры вокруг - мертвая снежная пустыня, занесенные снегом вымерзшие поселки, где, как ему казалось, не осталось ни души. И здесь, после конца света он обрел то, чего не имел никогда - покой. Вместе с опустошением пришло что-то еще, в чем ему сначала стыдно было себе признаваться. Чувство освобождения. Противоестественная легкость: когда знаешь, что некому о тебе плакать, сам перестаешь себя жалеть. Строки сами всплыли в голове, как отголосок былого.
Для сердец, чья боль безмерна,
Этот край-целитель верный.
Здесь, в пустыне тьмы и хлада
Здесь, о, здесь их Эльдорадо…
Раньше мысль, что после всего он сможет жить, казалась ему кощунственной. Но… «все проходит, и это пройдет». Такого равновесия в душе, как сейчас, он не чувствовал никогда. Всегда из-за чего-то беспокоился, обвинял себя. Какими же нелепыми казались ему его прежние годы… Зачем нужна «погоня за счастьем»? Он понимал это и раньше, но принял только теперь, когда, потеряв все, обрел свободу.
«Долгие страдания не бывают сильными, а сильные - долгими» - говорил какой-то мудрец. Только теперь Саша понял, насколько верны эти слова. У любой бездны есть дно, ниже которого падать некуда. Можно лежать, а можно попытаться выкарабкаться.
Иногда ему снились сны, нечеткие, как театр теней. В основном перед ним проносились последние пять лет - годы учебы, работы, серые будни, не вызывавшие приятных воспоминаний. Те моменты жизни и лица, которые были ему дороги, никогда не снились. Правда, и кошмары обходили стороной. Он достиг равновесия - ни счастья, ни горя. Если верить буддистам, это и была свобода.
Он не просто надел на свои чувства броню, как тот Химейер на тот бульдозер. Это было глубже. Прежний хлюпик с его меланхолией и стишками уходил навсегда. Тот, кто приходил ему на смену, разговаривал и думал прозой.