В БИБЛИОТЕКУ .....СОДЕРЖАНИЕ
<<<Назад .....Вперёд>>>

Алексей Доронин

Чёрный день 2 Сорок дней спустя

Глава 10.

Повелитель мух

С первыми лучами солнца она вышла на охоту. Кругом насколько хватало взгляда простерлась пустыня города, бывшего когда-то домом для пятисот семидесяти миллионов человек.

Город, который когда-то назывался Сталинск, теперь походил на Сталинград.

Стесанные взрывом новостройки Ильинки, пятно эпицентра там, где раньше находилась промзона КМК, голая бесприютная равнина на месте Центрального и Октябрьского районов и ледяная поверхность застывшей реки, делящей город примерно пополам. Пейзаж, к которому она успела хорошо привыкнуть.

Она могла считаться совершенством в своем роде: черное блестящее оперение, острый изогнутый клюв и глаза, способные улавливать мельчайшие детали с высоты нескольких сотен метров. Она принадлежала к лучшим, тем немногим, кто уцелел. И пусть их было мало, это были самые приспособленные особи, которые и дадут жизнь новым поколениям.

Новый мир стал раем для ее сородичей, их немногочисленное племя вступало в эпоху благоденствия. Катастрофа подарила им неисчерпаемое количество еды. Только холод до поры до времени мешал их триумфу.

Впрочем, и тот не будет вечным. За этим пиршественным столом они будут не одни: есть еще собаки, волки, лисы и даже поредевшее крысиное племя. Но и это не все. Еще до того, как набирающие яркость солнечные лучи иссушат мертвую плоть, она станет поживой для других, неразличимых для глаза пожирателей трупов - бактерий.

Уж им-то равных в выживании было не найти. Отдельные могли существовать в открытом космосе и на Марсе, поэтому холод Зимы не был для них экстремальным. Возвращенные к жизни первой оттепелью, эти организмы не дадут останкам людей и животных превратиться в мумии. Рано или поздно морозная "ядерная весна" сменится летним зноем, и тогда они с удвоенной силой примутся за работу. Неутомимые и ненасытные, они будут расщеплять и переваривать мертвую биомассу, размножаясь в ней до тех пор, пока не закончится питательная среда. После них останутся лишь кости, но и те спустя ничтожное по геологическим меркам время рассыплются пылью, которую ветер поднимет в небо и развеет по всему Северному полушарию. Ураганы и смерчи, хоть и заметно ослабевшие по сравнению с первыми месяцами после затмения, по-прежнему царили на всей территории Евразии и Северной Америки.

Порой они будут смешивать эту погребальную пыль с другими невидимыми частицами, все еще витающими в нижних слоях атмосферы. Именно теми, что вознеслись к небу в дни великих пожаров и превратили день в ночь, а лето - в Зиму. Пепел к пеплу, прах к праху, как говорили люди.

С высоты птичьего полета городские кварталы напоминали хорошо распаханное поле.

Вокруг бывшего металлургического комбината было мало заслуживающего внимания - до самого проспекта Строителей тянулось идеально ровное поле лунного шлака. Покрывавший его снег уже растаял и превратился в лужицы, ручьи и целые прудики грязной воды, пить которую пока не стоило. Об этом свидетельствовали неподвижные комочки шерсти, разбросанные там и сям по берегу. Они погибли совсем недавно, но в пищу не годились - ворона уже понимала, что такое радиация.

Чуть дальше на юг, рядом с вокзалом, от которого лучами расходились проспекты Курако, Металлургов и Бардина, стены домов поднимались выше, и в этих сумрачных руинах было проще разглядеть архитектурный ансамбль центра города.

Восточнее блестела под скупыми лучами оживающего солнца ледяная поверхность неподвижной реки Томь. Рассекавшая город надвое водная артерия еще была покрыта коростой грязного льда, но крепким он был только на середине. У берегов в нем то тут то там мелькали промоины, чуть более светлые на фоне остального льда. Скоро он покроется трещинами, и течение плавно понесет дробящиеся льдины на север.

Вглядываясь в узор провалившихся крыш и улиц, ставших снежными ущельями, птица пока не замечала ничего интересного. Это сильно разочаровывало ее, ведь времени у нее оставалось не так уж много.

С замерзшего болота, возникшего на месте, где реку запрудили обломки, тянуло холодом. Солнце на несколько секунд скрылось за темной тучей, оживив в ее крохотном мозгу образ тех дней, когда мороз заставлял забиваться в щели, ветер ломал крылья, а за каждый кусок пищи приходилось выдалбливать, как дятлу, из замерзших тел.

Птица пересекала очередной квартал многоэтажных руин, когда ее острый глаз заметил что-то интересное среди мертвого однообразия. Она сделала еще один круг, и вновь внизу на черном фоне мелькнуло красное пятнышко. Ворона медленно пошла на снижение, ловя крыльями нисходящие потоки воздуха. Не прошло и минуты, как другое чувство - обоняние - послало ее мозгу безошибочный сигнал: "цель прямо по курсу".

Кругом оставалась масса добычи для падальщиков, но вся она представляла собой твердую как камень массу. А это было свежим. Как оно там оказалось? Почему его не было десять минут назад? Птица не утруждала себя логическими построениями - их ей заменяли инстинкты и рефлексы.

Нюх не мог ее обмануть, ветер донес до нее запах крови и внутренностей. Ей не нужны были сложные умозаключения; она просто чуяла, что там внизу, среди ржавого железа и голых камней, между грудами всей этой несъедобной и неживой материи, лежит тело, не тронутое разложением. Грех было пренебречь таким лакомым кусочком. Особенно ее интересовали глаза.

Ворона продолжала снижаться - медленно, плавно. Она была умна и осторожна - именно благодаря этим качествам она в числе немногих своих сородичей пережила Зиму.

За свою краткую по вороньим меркам жизнь птица навидалась такого, с чем не сталкивалась и тысяча поколений ее предков. Она знала, что очевидное зачастую оказывается ложным, а привычные вещи и явления порой преподносят сюрпризы. Например, палка в руках человека может просто ударить, а может и убить наповал с огромного расстояния, громыхнув так, что еще долго будет рокотать глухое эхо. От людей вообще не стило ожидать ничего хорошего… правда, сейчас они вокруг почти не встречались. Но кто знает?..

Птица не спешила приступать к трапезе, выжидая и стараясь получше разведать обстановку. Ей некуда было торопиться, время было на ее стороне. Она опустилась на козырек крыльца прямо над своей мертвой добычей и, сложив крылья, застыла как статуя. Несколько минут наблюдала за распростертым трупом собаки. Тот оставался неподвижным, как того и следовало ожидать. Большинство живых существ, которые встречались вороне за последние полгода, выглядели именно так. Безжизненные куски мяса, и ничего больше. Но этот был свежим, это она могла определить, даже не видя лужи крови на снегу и красных брызг вокруг.

Она не собиралась ждать вечно. Вокруг на пару километров не было никого, кто бы мог оспорить ее права на добычу. В определенный момент голод - или, лучше сказать, жадность - взяла верх над инстинктом самосохранения. Ворона опустилась на землю в пяти метрах от тела. Собака лежала на боку, поджав лапы. Птица неспешно двинулась к ней - маленькими, карикатурно-человеческими шажками. Но в тот момент, когда их разделяло всего несколько шагов, она будто бы изменила свое решение и застыла. Что-то ее насторожило. Возможно, ей показалось, что тело чуть дернулась. Посмертные судороги?

Вряд ли ворона рассуждала так. Скорее, она вообще не утомляла себя рассуждениями. Птица деловито почистила перышки, распушилась, словно она не ворона, а целый гриф, и медленно, вразвалочку направилась к месту своей будущей трапезы.

Она начала обходить вокруг мертвой псины по широкой дуге; ее трехпалые лапы оставляли на снегу следы, похожие на символ борцов за мир - "пацифик". Похоже, она приняла окончательное решение и нацелилась на один из собачьих глаз. Они были закрыты, но сквозь тонкую кожу ворона могла почуять изысканный деликатес.

Она не знала, что другие глаза в этот момент следят за ней. Что один из них был прищурен, а второй приник к прицелу.

Птица раскрыла острый клюв и закрыла его со щелчком, будто предвкушая, как пробьет тонкую кожу века и вопьется в нежную мякоть глазного яблока.

Хлопок.

Резкая боль в правом крыле заставила птицу забыть о трапезе. Темные зрачки птицы зафиксировали то, что увидела их обладательница в ее последние тридцать секунд. В окне первого этажа за покоробленной рамой появился темный силуэт. Что-то похожее на палку казалась продолжением его рук, но ворона с ее острым зрением мгновенно идентифицировала опасность.

Это был человек, самый страшный враг. Человек с оружием.

Худые костлявые пальцы сжимали рукоятку, приклад упирался в плечо.

Несмотря на боль, ворона не собиралась сдаваться и среагировала адекватно. С надсадным карканьем раненая птица метнулась прочь, пытаясь набрать высоту и скрыться в недосягаемой для врага вышине. Но все, что ей удалось, это оторваться от земли на метр, прежде чем сила тяготения рывком вернула ее обратно.

В этот момент раздался второй хлопок. На этот раз 4,5-миллиметровая свинцовая пулька попала птице в грудь, несколько перьев закружились в воздухе. Ворона камнем упала на обледенелый асфальт.

Дальнейшее заняло всего десять секунд. Силуэт в окне пропал, а затем появился в дверях подъезда. А вскоре оказался рядом с подстреленной птицей, которая еще шевелилась и даже делала попытки подняться. Тяжелый железный прут опустился ей на голову, практически размозжив ее.

*****

День сто тридцать пятый

Человек осмотрел свой трофей. Это было не баловство, опыт научил его базовому закону этого мира: первая ценность это пища, и в ее поисках нельзя пренебрегать ничем.

Жирная, на полкило потянет… и неважно, чем она питалась.

Пневматическая винтовка MP-512 производства Ижмеха с оптикой была полезным приобретением. Бесшумная, она не выдавала его тем, кто мог придти на звук выстрела, чтоб получить свою долю. Но главное было в том, что пульки для нее находились легко, а кроме них требовалось только немного мускульных сил. Этим пневматика с пружинно-поршневым механизмом была лучше пневматики на сжатом воздухе. Поди разыщи еще и баллончики.

Он охотился с помощью этой штуки на ворон, крыс, воробушков и даже мелких собак. Голуби и кошки ему не попадались - наверно, повывелись.

Это было и приятное дополнение к столу, и практика. Как ни отличаются баллистические параметры "воздушки" и гладкоствола, а есть универсальные стрелковые навыки, которые можно оттачивать в тире хоть с мелкашкой, хоть с пневаматикой.

Человек остался доволен прожитым днем. Похоже, он становился оптимистом. В его ситуации "нормальный" сошел бы с ума от безысходности, а он радовался: тому, что болит только одна подвернутая на днях нога, а не все тело. Или тому, что желудок заполнен хотя бы на половину, а не пуст, как вчера. Радовался каждой прожитой минуте.

Он убивал и ел все живое, что было меньше его по размерам.

Бывало, что как и любому хищнику ему приходилось прошагать десяток километров и, ничего не найдя, засыпать с пустым желудком, который то сжимался в комок, то начинал крутиться волчком. Но даже тогда он не позволял себе поддаваться унынию. Трудно сказать, было ли дело в силе воли иди в нарастающем отупении, но факт оставался фактом: он не собирался выбрасывать белый флаг даже перед лицом непреодолимой силы.

Разделка тушки собаки заняла у него десять минут, сказывался немалый опыт. Мясо он сложил в два целлофановых пакета. Это на потом, для ледника. В меню пока первым блюдом стоит ворона.

Ее он с удовольствием запек в золе от костра, жалея только о том, что нет каши на гарнир.

Внезапно человек подумал, что солнце подарило им ложную надежду. Хотя ночь и проходит, зима вполне может задержаться лет на пять, если тонкая механика климата безвозвратно расстроена. И тогда растительный мир сильно обеднеет, не говоря о животном, который исчезнет. Ему вспомнилась таблица, которую он видел в школьном учебнике ботаники. Она называлась "Сохранение семенами способности к прорастанию". Если верить ей, задержись Зима хотя бы на три года - ни они, ни потомки не увидят тополей, ив, дубов, ясеней, кленов, берез, равно как и многих других представителей земной флоры. Останутся сосны, кедры, многие злаковые и бобовые. Останется индийский лотос - тот может лежать хоть двести пятьдесят лет, а потом прорасти. Но что с него толку, с этот лотоса? Поглощать его, чтоб обрести забвение?

Насчет цветов Саша точно не помнил, но у него было подозрение, что потомкам придется дарить возлюбленным букеты из сельдерея или петрушки. Даже если через сто лет растительный покров планеты более-менее восстановится, он уже не будет прежним: цветковым растениям, похоже, придется уступить пальму первенства хвойным, так как их шишки, которые по научному называются стробилы, лучше переносят холода. Сто миллионов лет эволюции коту под хвост - добро пожаловать обратно в меловой период, разве что без динозавров. Нет, человек действительно достиг пика своего могущества: он сумел обратить ход развития природы вспять, наперекор всем ее законам.

Это что касается флоры. Если обратиться к фауне… Нет, лучше не надо. Потому что не к чему будет обращаться. Если подумать хорошо, то даже не крысы, собаки и вороны, а насекомые окажутся в выигрышном положении, как только закончатся холода.

Им ведь радиация почти не страшна. Перед Сашиными глазами встала картина, яркая как цветной фотоснимок. Развалины и тучи мух, кишащие на разлагающихся трупах. К тому же радиоактивное излучение подстегнет их эволюционное развитие. То, на что у высших животных понадобилось бы десять тысяч лет, у какой-нибудь дрозофилы займет считанные годы. Естественно, они не вырастут размером с собаку. Но повадки и внешний облик их изменятся. Может, начнут строить ульи и выделять мед. Б-р-р-р. Не хотелось бы такого меду. Конечно, через год их кормовая база исчезнет, и их число будет введено в жесткие рамки размерами сузившейся экологической ниши. Но до этого в городах будет царство мух.

А мутации… их не избежать и высшим животным, с поправкой на то, что заметные изменения проявятся минимум через пару тысяч лет. У грызунов быстрее, у людей - медленнее, но даже им не избежать. Хотя самые серьезные "мутации" коснутся сознания и нравов. Он сам был тому живым примером.

Он проверил свою птичку. Она успела хорошо пропечься. Пальчики оближешь.

Человек быстро расправилась с тушкой, не побрезговав даже потрохами. Через пару минут от вороны осталась только кучка перьев и горка дочиста обглоданных косточек. Вытирая сальные губы рукой, руки об штаны тот, кто когда-то был интеллигентным человеком, испытывал от еды подлинное наслаждение. Но не от вкуса, а от ощущения насыщения. Пусть не полной сытости, а только кратковременного избавления от голода. Если бы жизнь состояла из таких моментов, ее можно бы было считать приятным занятием.

Александр не загадывал далеко. "Будет день, будет и пища" - это была его любимая поговорка.

Это был его шестой месяц в новом мире, но он уже многому успел научиться и многое узнал. Например, то, что для того чтобы жить, иногда приходится убивать, и не только животных. Для того, кто видел темную сторону жизни, эта фраза - трюизм.

Тем, кто дожил до шестого месяца зимы, нетрудно было добывать себе пищу. Вокруг было много мяса, только руку протяни. Александр знал, что многие из людей так и делали. Что проще - срезать мясо с лежащего трупа или подстрелить дворнягу? Вот только легкий путь на самом деле был тупиковым, даже с точки зрения гигиены.

Как большинство хищников, он предпочитал насыщать утробу свежей убоиной. Поэтому не мог позволить себе расслабиться и помногу часов в день проводил в пути.

*****

День сто семьдесят четвертый

Для того, кто живет в одном ритме с природой, время летит быстро. Дни складывались в недели, недели в месяцы, и вот в середине мая зима кончилась, так же внезапно, как началась. Всего за неделю температура поднялась на двадцать градусов, перевалив точку замерзания воды. Только по ночам еще иногда подмораживало.

Данилову это напомнило климат последних довоенных лет. Тогда на юге Западной Сибири природа преподносила сюрпризы, которых не помнили старожилы. В некоторые года весны и осени не было - только зима и короткое лето. В другие, наоборот, весна плавно перетекала в осень, без единого теплого дня. В июне-июле проносились торнадо, как в Америке, в январе температура хотела побить рекорд антарктической станции "Восток". Раньше Данилов думал, что это связано с колебаниями полюсов, сейчас, став мудрее и циничнее, объяснил бы испытаниями геофизического оружия.

Как бы то ни было, весна пришла.

Александр шел очень скоро, легкой пружинистой походкой - иногда быстрым шагом, иногда короткими перебежками. Как обычно его взгляд высматривал в окружающей пустыне не только опасность, но и возможную добычу.

Как только он стал питаться чуть лучше, то восстановил потерянные килограммы, болезненная одутловатость исчезла. Он был, пожалуй, даже посильнее и поздоровее, чем раньше. От долгих переходов мышцы, особенно плечевого пояса и ног, окрепли. Кожа на открытых участках загорела до цвета бронзы. Но это то, что лежало на поверхности. Борода хорошо скрывала то, как изменилось его обычное выражение лица, а это отражало изменения, произошедшие внутри. Теперь в его походке и взгляде было что-то волчье. Он чем-то походил на героев фильмов про апокалипсис - Безумного Макса, Змея Плискейна и других; разница была в том, что он не переигрывал в изображении "изгоя из пустоши", потому что был им. Все эти изменения накапливались постепенно и незаметно, пока по закону перехода количества в качество он не стал другим человеком.

Солнце клонилось к закату, его последние лучи освещали землю уже из-за линии горизонта. Небо на западе было расцвечено всеми оттенками красного. Великолепное зрелище, которым некому было любоваться.

Длинные тени ложились на землю. Закат быстро догорал. Для человека это был сигнал, что пора искать пристанище на ночь.

В низинах еще лежал черный прошлогодний снег, плотный и твердый как камень. Но там, где солнце хорошо прогревало, он таял и обнажал останки тех, кому зима даровала покой и забвение. Взору идущего открывались братские могилы под открытым небом - бескрайнее кладбище без крестов и надгробий. Запах этой весны был запахом смерти.

Ручьи, журчавшие то тут то там среди развалин, несли в своих водах тлен.

Мертвые были повсюду, но некому было горевать об их участи. Людей вокруг не было. Даже идущего человека с ружьем было непросто к ним причислить, ведь человек существо социальное. А в его жизни не было ни семьи, ни друзей, ничего, что связывало бы его с исчезнувшим миром. Он словно родился здесь в холодной каменной пустыне, где каждый день - это борьба за право продолжать жить.

Надо было постараться, чтоб заметить в его глазах блеск разума. Нет, они не были безумными, ведь безумие - это вариант сознания, неприемлемый для большинства; оно может быть по-своему глубоким и многогранным. А в его глазах нельзя было прочитать ничего, как в заросшем тиной пруду не увидишь своего отражения. Лишь тень голода иногда проглядывала там.

Вскоре ему снова захотелось есть. Организм настойчиво требовал питательных веществ - ему нужно было мясо, белковая пища, и это была насущная потребность: для того заживлять свои раны и восстанавливать разрушившиеся клетки требовался строительный материал, одной энергии было недостаточно.

Когда-то он начал охотиться, не имея ни плана, ни нужных навыков. Казалось, эти действия выполнялись не под руководством разума - тот дремал, предоставив возможность руководить древним атавистическим программам, простым и конкретным как "бейсик".

Это оказалось непросто, но легче, чем он ожидал. Проще, чем изучить иностранный язык или осилить "Улисса" Дж. Джойса в оригинале. Похоже, эти невостребованные большинством "цивилизованных" людей способности - выслеживать, догонять, убивать, разрывать - были заложены в подкорку. Надо было только разбудить их. Нет, конечно, он знал, что никуда не делся бы без практики. Но был уверен, что решающую роль сыграли именно инстинкты.

Каждое утро солнце двигалось навстречу, освещая ему путь. Ему потребовался не один день, чтобы привыкнуть к его невыносимой яркости, но и сейчас его прямые лучи все еще причиняли его глазам боль при снятых лыжных очках.

Приходила ночь, и небосвод покрывался россыпями светящихся точек. Созвездия смотрели на него из холодной бесконечности - бездна, которая тысячелетиями притягивала людские взгляды, будоража воображение мечтателей и сумасшедших. Он всегда восхищался их ледяной красотой и думал о чужих мирах, а сегодня просто принимал как фон.

*****

Следующая ночь застала его вдали от дома.

Он отклонился далеко на северо-восток и зашел в город со стороны Новоильинского района. Людей он тут не встретил. 12-этажные новостройки, слегка потрепанные взрывом, стояли покинутыми. Уцелевшие должны были перебраться поближе к земле, жить в бетонных непротапливаемых коробках было невозможно.

Возвращаться в Рассвет почти за десять километров не было смысла, дела в городе еще не были закончены.

Человек спал, устроив себе гнездо из старых одеял и потертых подушек в комнате, которая когда-то была спальней. Самодельный спальный мешок, сшитый из одеял и непромокаемой ткани, сохранял тепло, костер можно было не разводить.

Комната была залита мягким серебристым сиянием. В лишенное стекол окно был виден краешек огромной луны. Ее сияние в эту ночь полнолуния было так похоже на искусственный свет, что могло бы напомнить человеку о другом времени. Но он спал, положив под голову грязный кулак, спал без сновидений. Никто не тревожил его. Район новостроек, где незачем было оставаться тем, кто выжил, окутывала абсолютная тишина.

Со стены над диваном, из-под расползшейся обивки которого торчали пружины, угрюмо смотрели потемневшие рамки, где когда-то были фотографии прежних обитателей дома. На расколотом экране телевизора застыла "настроечная таблица" пересекающихся трещин. Это была обитель вечного покоя.

Человек, которого когда-то звали Александр, заворочался на своей жесткой подстилке и открыл глаза. Инстинкт разбудил его, как раньше по многолетней привычке будил в институт и на работу, даже если подводил будильник. Во рту пересохло. Он глотнул розовой от марганцовки воды из пластиковой бутылки. Фляга была пуста, а разводить даже небольшой огонек, чтоб вскипятить котелок, он не рискнул.

Александр приподнялся на своей лежанке и посмотрел в окно. Света оказалось достаточно, чтобы разглядеть пустой двор, детскую площадку, несколько мусорных баков, полусгнившие остовы автомобилей, мертвые деревья, гаражи и соседний девятиэтажный дом.



Неожиданно его что-то насторожило. Он прислушался. Не заметив в окружающем мире ничего подозрительного, человек, тем не менее, не спешил расслабляться. Что-то было определенно не так. Почему он решил, что рядом кто-то есть?

Данилов не знал. Опять шестое чувство, или, может быть, седьмое. Возможно, первобытные люди считали его таким же естественным, как зрение; но в мире, где люди передвигались на автомобилях и покупали еду в супермаркетах, оно дремало - отключенное за ненадобностью. Хотя почти любой человек мог чувствовать взгляд, особенно окрашенный страхом, злобой или любопытством. Но вот снова пришло его время, и теперь оно работало на полную мощность, сканируя пространство и посылая в мозг предупреждающие сигналы. Словно радар, оно улавливало колебания невидимых глазу материй, волн и энергий.

Опасность! Кто-то рядом. Не видит и не слышит его, но каким-то иным образом ощущает Сашино присутствие.

Вдруг к равномерному шороху падающего снега добавился посторонний шум. Его источник был близко, а главное - перемещался, и это настораживало. Сон как рукой сняло. Человек подобрался, словно кот, готовый к прыжку. Он уже научился доверять своей интуиции. Кто-то или что-то скрывалось в темноте.

До его ушей долетел металлический лязг. Нет, ему не приснилось, теперь это было возле мусорных баков во дворе. Лязганье прозвучало еще ближе. Опыт подсказывал, что человек таких звуков издавать не будет, и Данилов чуть расслабился. Словно в подтверждение, со двора донеслось тихое фырканье.

Здесь он мог опасаться только людей. Ни одно животное не угрожало ему, пока он в здании, за запертой дверью. Но любой зверь, от крысы до волка - это не только опасность, но и добыча. Для хищника, которым Александр теперь являлся, апатия это смерть. Поэтому он и не сделал того, о чем просило его прежнее "я": не покидать убежище. Отсюда из окна он не мог разглядеть, что там творилось за мусорными баками.

Это напоминало сцену из фильма, где глупый герой или героиня идет, куда не следует. Но Александр был вооружен и готов к неожиданностям.

Он приоткрыл входную дверь и осторожно выглянул наружу. Громко скрипнули петли. Вдоль луж во дворе у подъезда лежала бледная дорожка лунного света.

Человек вышел на крыльцо и остановился, словно в нерешительности. На самом деле он превратился в зрение и слух - ветер доносил до него странные шорохи.

Снегоступы были больше не нужны, землю покрывал твердый наст. После ночных заморозков поверхность снега была покрыта льдом. Но Данилов, с наступлением тепла сменивший валенки на удобные ботинки, да еще наклеивший на подошвы для лучшего сцепления куски наждака, мог не бояться поскользнуться.

Весна принесла свои опасности. И лед, на котором можно поскользнуться и сломать ногу - только одна из них. Еще вчера, подходя к зданию, Данилов услышал слабый скрип, задрал голову и увидел опасно колыхавшийся лист кровельного железа, свисавший с крыши. Такой упадет - разрежет как ножом. А ведь есть еще сосульки, и сходящие с крыш лавины, и болезнетворные бактерии, от которых в морозы атмосфера практически свободна.

Он приблизился к мусорным бакам. Цепкий взгляд заметил странность - один из них был перевернут, хотя вчера стоял. Собака так не сделает, разве что очень большая. На снегу был разбросан мусор, давно просеянный на предмет съедобного окрестной живностью.

Данилов пересек двор и остановился рядом с детской площадкой. Тихо скрипнули качели, словно на них сидели призраки. Сердце начало закачивать в кровь адреналин. В следующий миг серая масса рядом с песочницей ожила и зашевелилась. Пока она была неподвижна, Александру казалось, что это камень. Круглый гладкий валун, которому неоткуда было взяться посреди двора. Поэтому находчивое воображение превратило камень в снежную скульптуру. Ему, воображению, было плевать, что летом произошло нечто, после чего людям стало не до скульптур.

Потом, с секунду, пока Данилов напрягал глаза, а серое нечто ворочалось - он думал, что это большая собака с круглой головой. Алабай. Стоило ветру подуть в его сторону, в нос Александру ударил запах прелой шерсти и едкого пота.

Он услышал тяжелое дыхание, из темноты на него посмотрела пара желтых глаз.

- Едрена вошь… - только и сказал Саша.

Холодок пробрал его до костей, как никогда до этого, даже в первый день. Из темноты к Данилову приближался зверь, с каким он еще не сталкивался.

*****

Их истории были похожи. Оба шли к этой встрече через дорогу огня, льда и крови. Оба были везучими и сильными, и избежали верной смерти сотню раз.

Если бы он мог рассказать про первый день, то поведал бы много интересного.

Сначала был огонь, выгнавший его из родного леса и чуть не погубивший. Это было для зверя не ново. Ему уже случалось спасаться от лесного пожара, поэтому как только его нос уловил запах гари, он сразу же прекратил обсасывать куст дикой малины и побежал. Инстинкт правильно подсказал ему путь к спасению. Вскоре он плюхнулся в ручей, и, делая широкие гребки, переплыл на другую сторону, подальше от наступающей стены огня.

Фыркая и отряхиваясь, он оставил позади покрытую хлопьями белой пены речку, в которой кверху брюхом плавала снулая рыба. К ней он не притронулся.

Небо было багровым, как кусок мяса. Где-то далеко рокотал гром.

За огнем пришли люди. И ему снова очень повезло. Его вполне могли убить в первую неделю, когда уже почувствовавшие голод беженцы начали наведываться в леса. Сначала по одному, а потом толпами. Кузбасс - это все же не Красноярский край и не Якутия, поэтому даже пары тысяч голодных уцелевших с ружьями вполне хватило бы, чтоб прочесать все оставшиеся нетронутыми островки тайги в центральной части области. Тогда их взяли все, кому не лень, но вскоре стало темно, и охота стала занятием самых смелых и хорошо оснащенных. А для бывалых охотников медведь - это не чудище из сказки, а рядовая добыча.

Тогда же в сентябре, когда дни стали холодными, а световой день сократился, древний инстинкт повелел животному найти берлогу. Четыре месяца он спал, а в конце декабря проснулся, не успев нагулять достаточно жира. Зимний покой медведей не является спячкой, как у барсука, так как медведь сохраняет нормальную температуру тела и в случае опасности может мгновенно проснуться.

Когда он вылез из берлоги, кругом царили зима и ночь, но он оказался к ним куда лучше приспособлен, чем люди. Он долго тенью бродил среди мертвых, не встречая ни сородичей, ни врагов, ни своего обычного растительного корма. Пищей хозяину тайги, ставшей по вине людей черным пепелищем, служила падаль и мелкие животные.

Новая тайга, пустая и мертвая, больше не могла прокормить его, и в поисках пищи он двинулся на юг по узкой полосе леса вдоль большой человеческой дороги.

Тяжелая фура со стройматериалами в первый день на скорости сто двадцать километров в час врезалась в отбойник, когда водитель ослеп от огненной вспышки. Ни он, ни сопровождавших его экспедитор не были пристегнуты, но если шофер расплескал свои мозги по приборной панели, то его спутника вышвырнуло через ветровое стекло.

Зверь осторожно приблизился к опушке. Он никогда раньше так близко не подходил к человеческим сооружениям. Дорога была такой же мертвой, как лес. Все больше смелея, медведь вышел на открытое пространство, обходя

Возле большой машины, которая будто вросла в дорожное ограждение, он втянул воздух ноздрями, фыркнул и начал рыть, разбрасывая снег лапами, как собака. Наконец, он добрался до мяса. Понюхал тело и начал с хрустом жевать.

С тех пор он никогда не был голодным. Он не охотился на живых людей специально, но, увидев их, не упускал возможности.

Зверь двигался все дальше на юг, и настал момент, когда перед ним выросли стены города. Он хотел повернуть назад, но увлекся преследование легкой двуногой добычи. Человек был ранен, за ним на снегу тянулся отчетливый кровавый след.

Загнав его и растерзав, медведь с удивлением обнаружил, что заблудился. Его совершенные рефлексы и органы чувств пасовали перед незнакомой средой. Ориентацию в пространстве затрудняли каменные лабиринты улиц, так непохожие на его охотничьи угодья. Резкие запахи металла, резины, дерева, пластика и плоти - всего горелого и гниющего, еще витали над развалинами, и даже его тонкий нюх не всегда мог выделить из этой какофонии единственную нужную ноту. Сам город, пусть и мертвый, был источником стресса для лесного гиганта. Он никогда бы не пришел в это странное место добровольно, если бы не голод.

Ему уже случалось отведать человечины. Как и все медведи, он не брезговал мертвечиной и даже предпочитал мясо с душком. Но те одеревенелые останки не шли ни в какое сравнение со свежим.

Шатун уже сталкивался с людьми и знал, что они умерено опасны. В его теле засели несколько кусочков металла, и хотя раны затянулись, они до сих пор причиняли боль при резких движениях.

Это случилось два месяца назад, когда он пересекал один из лесопарков на окраине города. Человек, на которого он наткнулся, не был охотником и не искал встречи с ним. Но не растерялся и не побежал, когда из укутанных снегом кустов на него рванулось что-то огромное.

Несколько раз громыхнул гром, и медведь глухо заревел от боли. Из девяти выпущенных веером пуль, что оставались в рожке у бывшего сержанта ДПС Сергея Малаховца, в него попало три, одна из них в морду. Будь у человека автомат АК-47 или АКМ, они могли бы при определенном везении остановить зверя. Но калибр 5.45 предназначен только для убийства себе подобных, а не для охоты, тем более на крупную дичь. Пуля не смогла пробить лобную кость, а остальные увязли в мышцах грудины.

Когда до зверя оставалось метров пять, человек попытался убежать. Огромная лохматая туша сбила его с ног, подмяла и начала кромсать острыми, как бритва, когтями. Первый же удар лапы сорвал с человека капюшон вместе с шапкой и волосами. Руки, державшие автомат, были вырваны из суставов и повисли на коже и сухожилиях.

Бывшему сержанту не повезло, он умер не сразу. На нем был прорезиненный плащ, фабричный китайский пуховик с ватными штанами, взятый им еще на пятый день из магазина, да и сам он был мужчиной серьезной комплекции. Прошла не одна минута, прежде чем тварь добралась до жизненно важных органов. Человек орал, пока не посадил голос; после этого он мог только хрипеть, чувствуя, как рвутся его мышцы и трещат кости. Наконец, не выдержав чудовищной нагрузки, хрустнул хребет. После этого боль отхлынула, оставшись только в разорванной щеке и там, где животное сняло с него скальп. Все, что находилось ниже шейного отдела позвоночника, ее не чувствовало. Со стороны могло показаться, что животное заключило человека в дружеские объятья. Глаза человека вылезли из орбит, на губах пузырилась кровь. Наконец одно из сломанных ребер проткнуло сердце, смерть от кровяной тампонады пришла, как дар милосердия.

Чувствуя, как боль уходит, а что в глазах темнеет даже против привычного мрака, бывший милиционер, человек простой, попытался вспомнить хоть какую-нибудь молитву. Но за те десять секунд, что у него оставались, ни одной в голову не пришло.

Постъядерная фауна средней полосы была бедной, большинство видов не пережили ночи длиною в четыре месяца. Этот был самым крупным из уцелевших. Теперь по улицам городов Сибири действительно ходили медведи.

*****

Маленькие глазки уставились на Сашу, на мгновение их взгляды встретились - зверя и озверевшего человека. Их разделяло не больше двадцати шагов. Человеческих шагов; Александр догадывался, что монстр может преодолеть это расстояние за несколько скачков. Медленно пятясь назад, он тоже разглядывал огромное существо. Хоть он и вырос в Сибири, но за свою жизнь видел медведя всего раз - в зоопарке. И у этих двух животных не было ничего общего. Тот был ленивый и толстый, смешно переваливался с лапы на лапу. Казалось, если встретишь такого в лесу - убежишь играючи. Да и не сделает он ничего, если догонит, разве что руки лизать станет.

Тот мишка выглядел плюшевым и безобидным, а этот зверь чем-то напоминал самого Сашу. Худой, злой и бешенный. От него исходило ощущение странной болезненной силы: запекшаяся кровь на морде, сочащиеся гноем глаза, колтуны грязно-бурой свалявшейся шерсти дополняли картину. Отвисшее брюхо волочилось как пустой мешок. Он и правда походил на огромную собаку: мощное туловище, вытянутая морда, широкие и будто кривые лапы. Даже если бы Данилов не знал о медведях и их повадках, один размер существа сказал бы ему многое. Разница между ними по массе была почти десятикратной. В обхвате оно было шире него впятеро, и если бы поднялось на дыбы, стало бы в полтора раза выше. Человек хорошо усвоил, что в этом мире более крупные едят более мелких.

Данилов стоял, как парализованный. Зверь облизнулся, мелькнул покрытый белым налетом язык. Он был так близко, что парень видел серые проплешины кожи, покрытой старыми шрамами и свежими, еще не зажившими ранами.

Он думал о том, сколько понадобится этому ожившему чучелу времени, чтоб разорвать его на части. "А оно догонит", - подумал Александр. Зверь выглядел неуклюжим, но парень чувствовал, что это иллюзия. На четырех лапах можно передвигаться гораздо быстрее, чем на двух, особенно по снегу.

Они играли в гляделки уже минуту. Ни один не двинулся с места больше, чем на метр. Интуиция подсказывала Саше, что надо спасаться - и, одновременно, что бежать нельзя. Он знал про охотничий инстинкт и про то, что обычно травоядный медведь зимой превращается в чудовище - шатуна. Чем раньше он кинется прочь, тем скорее его настигнут. Он не успеет добежать крыльца.

Зверь выжидал. Он понял, что перед ним еда, но медлил. Наверно не из-за того, что перед ним "царь природы" - ему уже случалось охотиться на людей, и он находил их легкой добычей. Медведь медлил. Как подумал Александру, из-за его поведения. Добыча должна кричать, падать в обморок, бежать, но не стоять и смотреть.

Внезапно зверь издал рык, похожий на злое ворчание и поднялся на дыбы. Данилов понял, что это его шанс. Уперев приклад в плечо, он выстрелил дуплетом, целясь в грудь. Грохот был такой, что парню чуть не разорвало барабанные перепонки, в плечо будто копытом ударило. Но даже оглушенный, он услышал рев боли.

Саша своими глазами видел, как шерсть окрасилась кровью, но зверь и не думал останавливаться.

Данилов бросил ружье и побежал. Наверно, в экстремальных ситуациях простые люди сотни раз били мировые рекорды. Жаль, в такие моменты рядом не бывает арбитров с секундомером.

Парень не заметил, как оказался на вершине металлической детской горки метра два высотой. Медведь налетел на нее как таран, та затряслась, но устояла - видно, ее ножки были глубоко вкопаны в землю. Молния рассекла небосвод как фотовспышка, и Александр увидел зверя снова, но уже в паре метров от себя. Тот больше не ревел, но в этом молчании было что-то страшное. Ран Саша не разглядел, но видел, как вздыбилась шерсть на загривке, и приоткрылась красная пасть. Повинуясь инстинкту, Данилов отпрянул назад. Когти скребнули по металлу рядом с его ногой. Сооружение снова затряслось.

Парень не знал, хватит ли у твари ума забраться к нему, но подозревал, что следующего удара горка не выдержит. Но в руке у него уже был ТТ, подарок безымянного уголовника. Почти в упор Александр начал всаживать пулю за пулей в мохнатую морду. Первые два выстрела зверь словно бы не заметил, но после третьего вздрогнул и пошатнулся. Инерция начатого им движения заставила горку накрениться. Данилов отпрыгнул, и вовремя - иначе упал бы вместе с ней. Только коснувшись земли, парень отбежал в сторону. Никто за ним не гнался. Обернувшись, он увидел, что там, где стоял медведь, лежит неподвижная масса.

*****

Данилов не сразу решился приблизиться к огромной туше. Ему с трудом верилось, что он убил это. "Убедитесь, что зверь мертв" - первой строчкой написано в схеме разделки медведя из полезной книжки по выживанию в лесу, которую Саша нашел в одной из квартир. Видимо, что те, кто пренебрег этим правилом, никому уже не смогли рассказать об удачной охоте.

На мгновение Саше показалось, что зверь шевельнулся, но он решил, что это конвульсии. Александр выждал минут пять, и только тогда приблизился к огромному телу, вокруг которого уже нельзя было ступить, не замочив ногу в крови.

Он знал, что если бы промахнулся, сейчас эта тварь стояла бы над его окровавленным трупом. Парень осторожно подошел поближе. Один из прутьев, образовывавших "шведскую стенку" шатался. Данилов выломал его - двухметровый металлический шест и со всех сил ткнул зверя в окровавленную морду, стараясь попасть в глаз. Тот не шелохнулся. На бурой шерсти выступила большая красная капля. Мертв.

Данилов уже понял, что завалить зверя - полдела. Надо было как-то освежевать и разделать тушу. Медведь - это ведь не крыса и не ворона.

К этому времени на его счету было уже несколько "разобранных" собак, поэтому он считал, что поднаторел в этом деле. Но мишка - это все-таки не курица и даже не псина.

Данилов догадывался, что работа это грязная, и пачкать свою штормовку не хотел. В доме он нашел кое-какое старье, в него и переоделся.

Прежде всего, надо было слить кровь, с этим нельзя было тянуть, иначе мясо будет испорчено. Для этого, если верить схеме, надо погрузить нож в нижнюю часть шеи при входе в грудь. Данилов сделал так, но кровь потекла еле-еле. Тогда он сделал еще четыре прокола в разных местах, и та, наконец-то, начала вытекать.

Потом надо было надрезать и снять шкуру "ковром", сделав разрез от заднепроходного отверстия до подбородка и по внутренней стороне лап до когтей и вдоль хвоста.

Раньше зрелище выпотрошенной туши заставило бы его вернуть свой завтрак, но теперь ему мешало другое. Запах сырого мяса был настолько манящий, что хотелось наброситься как волк. В крайнем случае, отхватить кусок понежнее и изжарить тут же. Но Данилов заставил себя отогнать эти мысли. Если он наестся, то не сможет работать - а работы впереди было много.

Сала под кожей не было, зато мясо шатуна выглядело съедобным, хоть и жестковатым. Видно, перед тем как отойти ко сну в сумеречные месяцы последней осени медведь неплохо попировал. Тогда, нагуливая жир, он явно не ограничивал себя вегетарианской диетой, подумал Саша. Однако спячка истощила этот запас подкожного сала почти до предела. Теперь его тело, казалось, состояло из одних костей и жил. Но Александр был непривередливым и имел крепкие зубы.

Образ всплыл в памяти - яркий, объемный. Обуглившийся труп лося в сгоревшем лесу, который наполовину врос в почерневшую прокаленную землю. Сверху в его мясе уже гнездились белые червячки, поэтому тогда он не рискнул к нему притронуться.

Данилов не успел додумать эту мысль - снова громыхнуло, но уже далеко. Гроза уже пронеслась над этой частью города и теперь уходила на север.

Теперь удалить внутренности. Почти все из них представляют самостоятельную ценность, но Данилов не думал, что ему понадобится желчный пузырь, который раньше был бы ценным медицинским сырьем. Но все равно с ними надо было быть осторожным, чтоб в брюшную полость не вытекло содержимое кишок или желчь.

Уже через минуту, Данилов понял, что своим ножом он мало что сделает, тот слишком туп. Еще минут пять он точил его, но и этого оказалось недостаточно. Парень сбегал за ножовкой и топором. Он торопился. Надо бы побыстрее разделать его и унести с открытого места. Запах крови мог привлечь хищников, а выстрел - людей.

Через десять минут работы было уже жарко. Первым побуждением было сбросить фуфайку, но Данилов знал, что в такую нехолодную ветреную погоду простыть легче некуда. Обидно пережить такое, и умереть от пневмонии. Ведь если он заболеет, то к врачам, как поется в старой песне, обращаться точно не станет - нету их. Он сделал перекур и вернулся на импровизированную бойню.

Через два с половиной часа шкура была снята и расстелена рядом, на ней он будет раскладывать части туши. Данилов даже не стал очищать ее от обрывков тканей, жира и пленок. В нескольких местах Саша ее сильно искромсал, да и не нужен ему был такой трофей, камина у него нет.

Дальше началась тяжелая и монотонная работа. Иногда он был готов проклясть все на свете, но за четыре часа разделал тушу на два задних окорока, поясничную часть, две лопатки, грудную клетку - "колокол" - и шейную часть. Не обошлось без травм. Уже под конец Саша порезался пилой, распилив ноготь большого пальца вместе с подушечкой. Он немедленно обработал рану и забинтовал палец, с гангреной и трупным ядом шутки плохи.

Закончив труд мясника, грязную одежду он выбросил.

*****

Только к вечеру, когда работа по разделке была закончена, он позволил себе перекусить сухарями из своего запаса. Но к тому времени он так устал, что съесть смог совсем немного.

Почти шестьдесят килограмм отборного мяса он нагрузил на сани. По свежему льду тащить их было не так уж сложно. Остальное - почти столько же в двух полиэтиленовых мешках - перетаскал в ближайший сарай, сверху постелил брезент и равномерно закидал лежавшим тут хламом. Он надеялся, что за сутки оно не испортится, даже если снова придет оттепель. Затем закидал мокрым снегом места, где был убит зверь и проходило потрошение, и тщательно уничтожил следы крови там, где он волок мясо через двор.

Теперь обратно в Рассвет. Этот приметный дом на самой окраине он узнает и вернется сюда очень скоро.

Во время всего перехода, занявшего вдвое больше, чем налегке, неприятная мысль свербела у него в голове. Она не могла отбить аппетит, слюной он по-прежнему захлебывался, но беспокойство вызвала.

Такая добыча бывает не часто. Скорее, ее не будет больше никогда. И мясо не будет лежать вечно. Александр понимал, что надо запасти его впрок, и не в качестве подкожного жира. Значит, нужно заниматься консервированием.

Он знал три способа консервации, доступные в его условиях. Соление, вяление и копчение. Но последние два представлялись ему слишком сложными процессами. Солонина хоть и проигрывала по вкусовым достоинствам, была не в пример проще в приготовлении.

Данилов прикинул, что на ближайшие три дня дел у него будет по горло.

Но чтоб засолить все, у него просто не хватит соли. А скоро весна. Внезапно его осенило. Погреб. Он послужит в качестве холодильника, если натаскать туда льда с озера. Тогда Саша будет обеспечен едой на долгие месяцы. Если повезет, то мясо сохранится почти до лета - настоящего, а не календарного. Но нет, не все так просто. Из опыта прошлой жизни он знал, что даже в морозильной камере мясо портится. А в импровизированном леднике можно рассчитывать разве что месяца на три. Нехитрый подсчет показывал, что за девяносто дней столько мяса он не съест, все-таки не медведь. Значит, придется осваивать и другие способы заготовки.

Добравшись без приключений до села, Данилов наскоро перекусил, поспал часов пять и двинулся за второй партией. И только когда вернулся с оставшимся мясом, позволил себе попировать. Пожарил медвежьи лапы и печень. Жесткое и сухое, будто уже провяленное мясо пришлось ему по вкусу, а вот после печени стало плохо. Следующие полдня Александр лежал на спине, поглаживая округлившийся живот. Он съел немало, но сумел вовремя себя остановить. Все хорошо в меру, и после долгого недоедания не надо набивать брюхо. Сегодня он больше никуда не пойдет. И завтра тоже.

Запасшись впрок едой, Саша неожиданно столкнулся с новой проблемой: теперь он не мог никуда отлучиться, из опасения, что за это время кто-нибудь может поживиться его добычей. Но это было и не нужно. Незачем было рисковать. Эта будет его последняя вылазка в город.



В БИБЛИОТЕКУ .....СОДЕРЖАНИЕ
<<<Назад .....Вперёд>>>