День сорок четвертый
После теплой избы выходить даже на "слабый" двадцатиградусный мороз было неприятно.
- Ну, даст бог, еще свидимся, - махнул ему рукой дед и вернулся в дом.
Пересекая перепаханный взрывной волной огород, Саша надеялся, что следующий приступ не нападет на него под открытым небом.
Спустя пять минут, уже шаркая лыжами по снежку с вкраплениями шлака, он вдруг оглянулся назад, в клубящуюся пустоту. Ему вдруг показалось, что все это бред, и если он вернется туда, то не найдет ничего, кроме горстки костей в заваленном подполе. Да может, и нет никакого подземелья. Просто его воображение на грани сна и яви развило из старого телесюжета про местного кулибина целую сцену. В последнее время он не удивлялся ничему.
Он направил фонарь - но дом уже пропал за отрогом горы.
И вот он опять шел через страну мертвых, по краю родному, чувствуя по правую руку дыхание бездны, раскинувшейся в паре километров. Скорей бы оказаться подальше.
Ветер приносил пушистый снежок. Белый он или черный - в темноте было не разобрать, но иногда, проводя рукой по лицу, Саша обнаруживал на ней потеки сажи.
Он шел, бормоча себе под нос в такт шагам:
Я за демонами следом,
Тем путем, что им лишь ведом,
Где воссев на черный трон,
Идол Ночь вершит закон,
В край родной прибрел бесцельно
С этой Фулы запредельной.
Раньше тут был лесок. Теперь поваленные деревья под снегом угрожали сломать его лыжи. Земля была овражистой, но эти овраги были естественного происхождения и хорошо заметны. Лучше так, чем рисковать приближаться к Провалу. Старик рассказывал, что по его периметру полно маленьких ям от пяти до двадцати метров глубиной, отвесных как колодцы.
Сначала он шел, куда глаза глядят, держась гор и стараясь двигаться на северо-восток. Саша признался себе, что спросил про уцелевших в городе не для того, чтоб найти их. Шестое чувство ему подсказывало, что никого из тех, кого он знал, среди них нет. Они жили в этом районе, там, где разверзлась земля. И все же он хотел убедиться.
Инферно. Александр все чаще думал, что именно здесь вышли на свободу силы, не оставившие миру последнего шанса. Сотни миллионов тонн пепла, выброшенные в стратосферу вместе с грибовидными облаками пыли.
Кое-где продолжали тлеть подземные пожары - он видел свободные от снега проталины, некоторые площадью с футбольное поле. Иногда его путь преграждали расселины, из которых вместе с дымом поднимались потоки теплого воздуха.
Возможно, здесь все началось, и здесь по законам физиологии человека должно было закончиться - для него. Но, поди ж ты, не кончалось. Странное существо человек.
Он знал, что, придя сюда, увидит ту же картину. На что он надеялся? На то, что бог пощадил один отдельно взятый город и спас его от очищающего пламени и льда? Да нет же. Саша был реалистом: там, где другие пытались разглядеть свет в конце тоннеля, он видел несущийся навстречу поезд. Может быть, он прибрел сюда, чтобы в последний раз увидеть дом и умереть на родной земле, где его нога не ступала так давно? Чуть теплее, но все еще слишком холодно.
Вначале им руководила именно эта мысль. Но потом, глядя на то, как люди, которых пощадила огненная смерть, теряют остатки человеческого, он понял, что не хочет ничего видеть. Лучше было ему умереть где-нибудь на железнодорожном полустанке "235-ый километр", прислонившись к железнодорожному столбу, и до последнего момента помнить свой город таким, каким он его увидел во время последнего приезда: грязным, серым, но живым. Похоронить прошлое в закрытом гробу, сохранив перед глазами его прижизненный образ.
Но он не мог остановиться. Ноги сами несли его сквозь мрак и холод, домой. Так продолжалось сорок дней. Каждый раз, отходя ко сну, он закрашивал черным фломастером одно деление в карманном календаре.
Снег падал, становилось все холоднее. На его пути живые попадались реже, чем мертвые. Все они, как и он, находились в шаге от смерти, но все равно оставались опасны. Иногда за целые дни пути ему не встречался никто, и Александру казалось, что он последний живой человек на планете. Он ничего не имел против. Потом он, конечно, понимал, что ошибся, но не сильно: тех, кого он встречал, едва ли можно было назвать людьми. Пару раз он натыкался на них, рыщущих в поисках пищи, таких же неприкаянных как он. Данилов не искал их общества. Каждый раз, слыша голоса, он прятался и затихал, зная, что ими движет не жажда общения, а голод. Голод, который погубил больше людей, чем ядерные удары и проникающая радиация. Пол Верхувен был не прав. Основной инстинкт - не половой, а пищевой. Он первичен. Он заставляет убивать и пожирать, чтобы выжить.
Александр знал, что в лучшем случае они отберут у него еду, а в худшем едой станет он сам. Ему уже попадались в домах и квартирах, подъездах и подъездах обглоданные кости. Некоторые были раздроблены, но не взрывом. Взрыв не дробит кости так, чтоб извлечь костный мозг. Саша понимал, что теперь цена человеческой жизни - богатое протеином мясо. Он не хотел быть съеденным, но еще больше он не хотел дожить до того момента, когда сам будет поставлен перед таким выбором. По опыту он знал, что голод может владеть сознанием не хуже беса.
Сорок дней… Подумать только, меньше чем полтора месяца назад все было в порядке. Светило солнце, чирикали глупые птички, а люди, чтобы им всем провалиться, занимались своими обычными делами: ели, пили, спали, размножались, иногда любили, но чаще ненавидели; иногда жили дружно, но чаще ссорились и унижали друг друга; иногда помогали ближним, но чаще втаптывали их в грязь. Воровали, прелюбодействовали, убивали, чревоугодничали и топили разум в вине.
А потом в один прекрасный августовский день все закончилось. Может, для кого-то это и стало неожиданностью, но не для Александра. Он чувствовал, что рано или поздно человек разрушит все то, что создавал, как ребенок-дебил, сначала песчаный замок, а потом растоптавший его от досады.
Сорок дней назад все было нормально. Позвольте, да было ли? Хватит одного выпуска новостей, чтоб понять - не было.
Он знал, что опоздал с самого начала и не мог найти объяснения, для чего проделал этот путь. Много легче было умереть там, где он стал свидетелем Откровения. Без истерики, спокойно взвесить свои шансы и поступить, как многие. Их тела, раскачивающиеся под потолком, не раз встречались ему в домах, где он находил приют.
Столько дней он шел в абсолютной темноте, почти на ощупь, замерзал, страдал от голода, иногда проходя в день меньше десяти километров. Петлял, сбивался с пути, ходил по кругу, застревал в непролазном снегу, падал и снова вставал. И все шел, шел и шел. На восток, домой. Движимый непонятным чувством, он выносил все, что выпадало на его долю; стискивал зубы и делал новый шаг. А ведь мог прямо там, рядом с той проклятой шашлычной приставить дуло ко лбу и с фейерверком мозгов покинуть эту юдоль безумия. Даже не будь у него оружия, оставалась масса возможностей. Самая простая, как пассивная эвтаназия - лечь в снег, расслабиться и постараться заснуть, чтоб больше ничего не видеть.
Сказать по правде, он и так видел не много. Но мерзость запустения не становилась от этого менее реальной. Она была в тихом шорохе снега, в запахе гари; и в ощущении смерти, которое висело над этим местом как удушливый смрад.
Откуда-то из невообразимой дали всплыли чужие, но точные строки.
Встретит путник оробелый
Тень былого в ризе белой.
В саванах проходят мимо
Призрак друга, тень любимой
Вздрогнут и проходят мимо
Все, кого, скорбя во мгле,
Он отдал небу и земле.
Но ни друзей, ни любимых у него не было. Он не боялся потеряться. Как может потеряться человек, которому нечего терять? У которого адрес не дом, и не улица, а воронка сто метров глубиной?
После встречи с Провалом его словно выключили из розетки. До этого он пер вперед, как бульдозер Марвина Химейера. Был такой герой сопротивления Мировому Порядку - простой американский автомеханик из забытого богом городка Гранби, штат Колорадо, у которого цементный завод хотел отобрать участок земли, где стояла его мастерская. Когда его приперли к стенке, Марвин с помощью стальных листов превратил свой бульдозер в орудие возмездия. Одинокий мститель разрушил до основания завод, здание банка и все муниципальные учреждения, ни шериф, ни полиция штата, ни рейнджеры не смогли остановить его старый "Комацу", даже гранатами. Когда тот, наконец, заглох, и стражи порядка прорезали крышу автогеном, бульдозерист-терминатор был мертв; последний патрон он сберег для себя. Чем не пример для подражания?
Саша не знал, почему не убил себя, хотя бы дойдя до цели. Такая вот слепая и неразделенная "любовь к жизни", описанная в одноименном рассказе алкоголиком-самоубийцей. Там у Джека Лондона тоже был голодный и истощенный, умирающий человек, который упрямо шел вперед, а когда не мог идти - полз как червь, но все же двигался к намеченной цели. Без надежды на спасение, без веры, а лишь потому, что не мог противостоять слепому инстинкту, который не спрашивает, хочешь ты или нет. Он просто говорит: "надо, и ты понимаешь, что спорить с ним бесполезно.
В рассказе был счастливый финал - человека спасли, откормили. Данилов не верил, что будет спасен. Каждый теперь спасал только себя. Что же до тех, кому было положено спасать по должности… с тех пор, как Саша ушел из разгромленного лагеря беженцев в Коченево, он больше не встречал даже подобия власти или следов ее деятельности. Ни эвакуации, ни временного размещения, ни медпомощи, ни раздач продовольствия - ничего.
Какие к хренам власти? Может, кто-то из этих клопов и успел укрыться и сидит сейчас глубоко, там, где не услышать хрипов замерзающих и воплей тех, кого забивают на мясо. Девять десятых людей в военной форме, которых он видел, были мародерами, нагруженными чужим добром.
Под покровом темноты творилось то, чего раньше люди не делали только из страха перед возмездием. Кровь лилась так же, как и два года, и две тысячи лет назад, люди как всегда спокойно перешагивали через трупы своих сородичей, но теперь без ложных сантиментов. Вместе с налетом цивилизованности ушло лицемерие. Волки больше не притворялись ягнятами, и в глубине души Саша был этому рад.
Несколько раз он замечал, как при его приближении одинокие тени уносились прочь, будто и он мог представлять опасность. Это не льстило его самолюбию, хоть и было отчасти правдой. У него тоже была кровь на руках, и незачем говорить, что ему не оставили выбора. Он выбрал свою жизнь, а не чужую.
Жизнь… зараза. За что тебя любить, если ты такая?
У самого Саши любви к жизни не было и раньше. Только привычка, которую он не мог изжить. Вот и теперь, когда черная бездна Провала манила его как магнит и приглашала разделить судьбу города, который существовал только в его воспоминаниях, он не сделал единственного шага.
*****
Он шел на северо-восток. Держаться гор было больше нельзя - в этом месте они уходили далеко от города. Пришлось искать другие ориентиры. Провал, наконец, остался позади, и вокруг, насколько хватало света фонаря, потянулась твердая земля. Вернее, снег. То тут то там из его толщи торчали отдельные обломки металла, бетона и обугленного дерева, в которых невозможно было узнать то, чем они были раньше. И бог знает, что могло быть там внизу - не только артефакты цивилизации. Спасибо снегу, что он ничего не видел. Именно поэтому он не торопил весну.
Данилов шел, а из-под снега постепенно вырастал город. Сначала только фундаменты, почти неразличимые среди сугробов. Потом отдельные стены, углы домов и вставшие вертикально балки. Затем первые этажи.
Внезапно слева от него из темноты выплыл искореженный силуэт. Парень узнал его и обрадовался как родному. Обгоревший до неузнаваемости, трамвай был смят в гармошку, словно кто-то огромный отвесил ему сзади хорошего пинка, и придавлен тем, что Александр сначала принял за дерево. Приглядевшись, парень понял, что это железный столб, поваленный ударной волной. Снег, скрывавший легковые машины почти целиком, доходил вагону до окон. Данилов обошел его, стараясь не заглядывать внутрь, хоть и догадывался, что за полтора месяца звери должны были избавить его от самого страшного. Он уже видел следы - собачьи или волчьи. Чего не было, так это следов лыж. Пока ему встретилась только одна облезлая собачонка, но и та догадалась не попадаться ему на пути и юркнуть за сугроб. Правильно сделала. Ему давно хотелось свежего мяса. И если там за сугробом сидел еще десяток тварей покрупнее, Александр чувствовал себя готовым встретиться и с ними.
Провалиться ему на этом месте, если он не знает, что это за улица. Вернее, проспект, носящий гордое имя главной профессии жителей города - Шахтеров. Чуть поодаль поперек бывшей кольцевой развязки лежала юбилейная стелла "100 лет городу", напоминая стрелку часов. Ее вершина указывала в сторону, противоположную той, где был эпицентр - в сторону вокзала. Ему надо было не туда, зато теперь он мог определить нужное направление.
Мысль шевельнулась у него в голове, и Александр снова заставил себя перевести взгляд на трамвай. Когда-то тот был красным, теперь стал бурым. Но на облезлом боку можно было разглядеть аршинные буквы рекламы. "Оптима". Это был торговый центр, причем очень большой для такой дыры на карте. Каждый третий житель города бывал там ежедневно, а за неделю, наверно, проходили все до единого. И если уж искать уцелевших, то не глухой чащобе, а там, где могла найтись пища. А ее в "Оптиме" - вернее в супермаркете "Палаты", занимавшем весь первый этаж - хватило бы двухсоттысячному городу на неделю. Ведь там же был и склад, продукты хранились в огромных коробках на стеллажах-паллетах прямо над торговым залом - Александр помнил, как, распугивая покупателей, по нему проезжали кары-погрузчики.
Уцелевшие - полдела. Прежний Данилов кинулся бы на шею к любому, кто не стал бы в него стрелять, даже к сумасшедшему старику, так похожему на доброго дедушку.
Прежний и теперь питал слабую надежду, что кто-то из тех, кто был ему дорог, уцелел. Но прежний умирал, а новый мыслил другими категориями. Он хотел пережить зиму и знал, что для этого нужно. Создать запас, а потом лечь на дно. План этот родился еще во время похода. В теории он был прост: найти еды на три-четыре месяца и дом с печкой как можно дальше от обитаемых мест. В идеале там, где и раньше людей не было.
На практике… вокруг не было бы так много трупов, если бы еда была доступна. Холодами в Сибири никого не удивишь, а радиация угрожала людям далеко не везде.
Он пошел по дороге - она тут была одна. Именно дорога, хоть та и называлась улицей Проспектной. Но шла та большей частью через места, которые городом назвать нельзя даже с бодуна.
Зато сбиться с пути было трудно - рекламные щиты по обе стороны от нее торчали через каждые двадцать-тридцать метров, большинство из них поднимались над снегом, хоть и клонились как пьяные. Они и стали новыми ориентирами.
Идти по этой дороге значит придти на Тырган, где находилась и "Оптима", и все остальные крупные ТЦ. Идти придется километров пять, но после четырехсот от Новосибирска это смешно. Да и заблудиться в этих местах он не боялся.
Данилов перехватил лыжные палки поудобнее и двинулся в путь, стараясь обходить сугробы, в которых еще можно было узнать автомобили.
Сугробы…
Гробы.
И все же он чуть не сбился с дороги. В этом месте его застиг первый сильный пеплопад - инфернальный аналог дождя и снега. За пару минут лыжные очки покрылись плотной черной коростой. Но какие-то вредные микрочастицы нашли дорогу там, где те неплотно прилегали к лицу, и глаза начало есть. Закрывавший нос и рот шарф забился пеплом и начинал душить как кляп. Но, что хуже всего, видимость упала почти до нуля даже со включенным фонарем. Он словно двигался в густом киселе.
Данилов остановился, и почти на ощупь вышел к низенькому железному ограждению остановки "Площадь шахтеров". Тут он и выждал пять минут - это погодное явление длилось недолгим - после чего продолжил путь.
Совсем скоро он оказался в чистом поле. Только что вокруг были руины кирпичных строений, и вдруг как оборвало. Александр вспомнил - тут была деревянная застройка, а она не могла не сгореть дотла. Теперь только снежные холмики, похожие на небольшие курганы, отмечали места, где были дома. Порой над ними буграми возвышались печные трубы.
Вскоре с другой стороны дороги потянулись развалины обогатительных фабрик и угольных предприятий - хаос обломков кирпича и железобетонных плит, среди которых попадались смятые и перевернутые железнодорожные вагоны.
Наконец, по левую руку земля опять нырнула вниз, начался откос - но это был уже не Провал, а естественный рельеф этих мест. Почти каждый клочок внизу был застроен, кое-где домишки лепились на склоне с уклоном в пятьдесят градусов. Теперь все скрывал снег.
Еще минут через двадцать склон выровнялся и пропал, начался полуобвалившийся бетонный забор, разрисованный веселыми картинками - утятами, солнышками, львятами. Данилов вспомнил это место. Остановка "улица Марии Старцевой". Вот и кирпичные остатки навеса трамвайной остановки - и еще один сгоревший вагон. Половина пути была пройдена.
В этих местах трамвайные столбы устояли - и теперь их силуэты, похожие на католические кресты без нижней перекладины, выступали из темноты бесконечной чередой. На некоторых висели обрывки проводов, концы которых стелились по земле и изо всех сил старались ухватить Сашу за ноги. Вокруг дороги стояли дважды убитые огнем и льдом деревья.
В какой-то момент начала улучшаться видимость. Луч фонаря пробивал темноту все дальше, но и без него можно было различить предметы метров за десять. Казалось, откуда-то шел слабый свет - рдяный, как от выгоревших угольев.
Когда-то ему трудно было привыкнуть к обволакивающей темноте, но отвыкать оказалось не менее сложно. Все равно, что почувствовать себя голым и открытым любым взглядам. Должно быть, здесь концентрация пепла в атмосфере меньше. Правда, Саша знал, что тот пепел, который повинен в эффекте ядерной зимы, витает гораздо выше, на границе тропосферы и стратосферы. И с ним пока ничего не случилось.
Стало чуть легче дышать, пепел уже не щипал в глаза. Но одновременно появилось странное ощущение - головокружение и звон в ушах. Данилов один единственный раз был в горах, но запомнил это ощущение. Правда, тогда оно возникло на высоте полутора тысяч километров.
Сейчас от силы 300-350 метров над уровнем моря. Моря… Какого тут к лешему моря?
Первый уцелевший рекламный щит попался возле 12-ой школы. Сторона, обращенная к вспышке, почернела и обуглилась, зато другая, хоть и покрылась морщинами от ветра и мороза, вполне читалась.
Супермаркет "Палаты"
ТЦ Оптима, 1-ый этаж.
"Мясная неделя!"
Всю неделю 25-31 августа цены на продукты из говядины и свинины снижены на 20%". Ищите красные ценники!!
Через два часа он добрался до места, так и не встреченный никем. Раньше в Рудничном районе, который почти полностью находился на Тырганской горе (хотя по-научному эта форма рельефа зовется "сброс"), проживала большая часть населения города, около ста тысяч человек.
Здесь уже было подобие планировки. Из черного снега поднимались ровные линии кирпичных домов, потерявших крыши и верхние этажи. Некоторые - те, что давно стояли без капремонта - лежали грудами обломков. Раньше Данилов подумал бы о людях, которые погибли мгновенно в тот день или медленно умирали под завалами. Теперь его мысли шли в другое русло: сможет ли он найти там еду? Есть ли смысл копать, имея в распоряжении только руки? Хотя пожары уничтожили многое, а в первые недели уцелевшие должны были хорошо порыться, наверняка кое-что оставалось.
Но случилось непредвиденное. Когда он достиг улицы Гагарина, его снова встревожил писк дозиметра. Пока он удалялся от Провала, его показания становились все меньше, дойдя до терпимых 18 микрорентген в час возле "мясной" рекламы и вдруг - резкий скачок до 35. Почти как у ямы.
Как такое могло быть? Ведь он постоянно удалялся от эпицентра. Наверно, дело в остаточном фоне, вторичном излучении от панельных коробок, подумал парень. Ничего другого не шло ему в голову. На долгие раскопки времени не было. Надо было делать свои дела за несколько дней и убираться из этого места. До этого он хотел сделать привал в одном из домов, но теперь ему расхотелось находиться на открытом пространстве.
Он скользил по поверхности снежного океана.
Ближайший кирпичный дом - раньше там находился военкомат - сильно пострадал, но ему нужен был лишь подвал. Данилов уже собирался снять лыжи и спуститься туда, когда, стоя у вентиляционного отверстия, услышал тихие голоса.
Нет, нам сюда не надо…
Уже выйдя со двора, он увидел в мусорной урне рядом с бывшим магазинчиком женской одежды собачью голову. Вроде, овчарки. Еще там были кости и свежая зола.
Он перешел на другую сторону и свернул на улицу Советов. От райотдела осталось не много, и Саша решил проверить его на предмет того, что упустили местные.
*****
В руинах опорного пункта милиции он нашел пару человеческих скелетов в обрывках формы и один собачий, но ничего съедобного. Из занятных, но бесполезных находок, была только пара газовых баллончиков и изодранный бронежилет. Увы, реальность - не Fallout, и такая штука повысит риск надорвать спину, а не защищенность. Тяжелый броник Саша оставил лежать, баллончики взял себе, хотя и на их эффективность не полагался.
В доме напротив райотдела тоже кто-то квартировал, поэтому он и здесь ушел не солоно хлебавши. Отсюда Данилов решил срезать дворами и выйти к Ноградской.
Он двигался мимо унылого ряда гаражей, которые оказались крепче жилых домов. Почти все они были открыты, многие со следами взлома…
Впереди показался разрушенный дом. Вот только он был разрушенным уже давно, сгорев при пожаре за пару лет до Сашиного отъезда. Выгорать там было больше нечему, но странно, что волна не добила его окончательно. На фасаде на отслаивавшейся штукатурке темнело пятно. Если приглядеться, можно было различить буквы:"Спасибо за доступное жилье!"
Молнией пронеслось воспоминание: ощущение мстительной радости, и то, как подрагивала рука с баллоном краски, но не от страха, а от азарта. Тогда это здорово повышало самооценку: один против всех, против ненавистной власти, против тупых овощей-сограждан. Герой-одиночка.
Дебил-одиночка, лучше сказать. Народ придумал кучу пословиц про такую деятельность, из которых "один в поле не воин" и "плетью обуха не перешибешь" самые безобидные. Воспоминания об этом донкихотстве вызывали у Данилова кривую ухмылку.
Должно быть, он не просто тут ошивался, а караулил одиноких прохожих, потому что выскочил он как чертик из коробочки именно в тот момент, когда Данилов оказался между ним и тупичком, образованным тремя гаражами.
Это было похоже на тяжелый случай дежа вю: сразу вспомнились дезертиры и их кровавое турне. Незнакомец направился к нему довольно медленно. Бежать было некуда.
В руках у того не было заметно оружия, но Данилов понял, что сейчас его будут убивать. Его же ружье было разряжено, а нож лежал в рюкзаке. Ничему он не научился.
Их разделяло теперь всего два метра.
Незнакомец бросил на Сашу взгляд, который раньше заставил бы парня похолодеть. У того были глаза не обычного бандита, которых Данилов навидался, а человека за гранью.
Александр узнал его, но это ничего не меняло. Костя Талабаев. Наполовину то ли шорец, то ли хакас. Второгодник, зимой и летом в спортивных штанах и кепке. Но в целом не такой уж плохой парень, разве что с нехорошей компанией рано связался. Еще он не выговаривал букву "р", но не картавил, а лыкал, как китаец.
Пока никто из них не произнес ни слова. Даже мародер с топором угрожал Саше, используя человеческий язык, а этот, похоже, оскотинел еще сильнее. Он был одного роста с Александром, но пошире в плечах; и выглядел сытым и здоровым, по крайней мере, физически. Уже одно это должно было придавать ему уверенности перед лицом противника, который был на пятнадцать кило легче.
Данилов стоял, не шелохнувшись. Это не был ступор, он просто хотел, чтобы враг сделал первый шаг.
Бывший одноклассник приблизился на расстояние удара. Александр в нос ударил запах сивухи. Но все же тот был не настолько глуп, чтоб тратить время на угрозы. Саша хорошо представлял его тактику. Сбить с ног, вырубить, а потом прирезать или пробить череп. Уже после обшарить карманы и рюкзак. А может даже, найти применение останкам. Вряд ли он был таким упитанным на подножном фураже.
Данилов пропустил первый удар, потому что, против ожиданий, тот оказался направлен не в лицо. В первый момент ему показалось, что ему просто заехали в грудину, и только треск материи и всплеск боли дали парню знать, что это не так. Уже на возвратном движении он разглядел в тусклом багровом свете блеск стали. Дерьмовой китайской стали, которая ломается двумя пальцами, но пропороть кожу и мясо может. Такие ножики-выкидухи продавались в отделах сувениров по сто рублей.
Сашу спас "дутый" пуховик и два свитера: нож скользнул по ребрам, задев только мягкие ткани. Благодаря боли суть дошла до Данилова со скоростью нервного импульса. Это стало последней каплей.
"Ах ты жертва аборта. Ах ты ебаный выкидыш…"
Он отступил на шаг назад, почти вплотную к стене. Рука нащупала в кармане баллончик. Если ты относишься к сверхлегкой категории, приходится хитрить. Данилов уже успел испытать эту штуку: брызнул на платок и поднес к носу. Он боялся, что низкие температуры повредили составу. Но нет: он пять минут чихал и плакал. Это была не та дрянь для "чайников", что продается в магазинах, а настоящая милицейская "черемуха", которой сотрудники ППС образумливали хулиганов. На наркоманов и людей с высоким болевым порогом она тоже действует плохо, и Саше оставалось надеяться, что перед ним не один из них.
Данилов выбросил вперед левую руку, словно собираясь ударить, но та остановилась в полуметре от лица врага. Александр направил ему струю прямо в раскосые глаза. Тот заревел как раненый бык, и, почти ослепленный, бросился на обидчика, чтобы впечатать того в стену. Нож был забыт и полетел в снег. Это помогло Саше - из нескольких беспорядочных ударов один достиг цели, но разбитая губа лучше располосованного лица.
Потом он уверил себя, что не мог убежать.
Парень давно искал взглядом дрын или прут, но заметил только стеклянную бутылку с узким горлышком. Чтоб поднять ее и разбить о кирпичную стену, понадобилось полсекунды. Враг ему их дал, продолжая бестолково тереть лицо. Когда он предпринял вторую попытку, Александр уже ждал его с импровизированным ножом. Ему повезло - с первого выпада "Розочка" воткнулась точно над грязным воротником полушубка.
- Умри, сука.
Без колебаний Данилов повернул ее по часовой стрелке. Он видел, как на горле у отморозка открылся второй раззявленный рот. Кровь пошла не сразу, будто раздумывая, течь или нет, зато через мгновение ударила фонтанчиком. Тот, кого когда-то звали Костей, заорал, но его крик перешел в бульканье водопроводного крана. Руками он тщетно попытался зажать распоротое горло. Данилов изо всех сил толкнул его и сбил с ног. Тот попытался подняться и даже сумел стать на колени, но на этом силы оставили его. Несколько секунд он стоял так, а потом начал заваливаться на бок и, наконец, упал лицом в снег.
Данилов перевел дух.
- Или ты, падаль, в алюминиевой банке предпочитаешь?..
Поверженный враг еще дергался и хрипел, пытаясь соединить расходящиеся края раны. Кровь текла не толчками, а сплошным потоком. Ясно было даже профану, что повреждена трахея и артерия. Раньше его бы могли спасти, но сейчас в пределах досягаемости врачей не наблюдалось.
Александр знал, что пока тот истечет кровью, пройдет какое-то время, но не собирался ждать, пока агония прекратится и здоровый бык станет куском мертвого мяса. Обыскивать карманы он не собирался. Тем более что к месту короткой драки уже приближались зрители. Данилов не обольщался. Он знал: даже если они не питали теплых чувств к покойнику, им не понравится, что его убил чужак.
Александр сплюнул - к собственной радости, не кровью. Он ощущал себя так, словно раздавил крысу; жалко было только пуховик. Он еще помнил, что чувствовал после того, как зарубил того бедолагу во время пути. Тогда пришлось с боем преодолевать барьер в собственном мозгу. Теперь он сделал это, не задумываясь. Первого он убил со стыдом и муками совести, а второго взрезал так, будто в этом бедном недоумке, такой же жертве, воплотились те, кто действительно был в ответе за все.
Из-за гаражей показать люди; должно быть, пришли на шум. Не доходя десяти шагов до места кровавой схватки, они остановились. Саше даже показалось - отступили на шаг. Может, увидели в его глазах то, чего там не должно было быть.
Они все еще стояли на своих местах, когда он ушел в темноту. Только свернув за угол, Данилов резко прибавил шагу. Он знал эти закоулки не хуже, чем они, но не хотел быть окруженным.
Убегая по лабиринтам ада, который когда-то был его малой родиной, он вспомнил о боге. У Саши была к нему особая молитва. "Господи, если ты есть… Сделай так, чтоб это творилось не только в России. Аминь". Больше он ни о чем не просил.
*****
Наверно, мысль действительно материальна, но мир продолжало трясти и лихорадить - все континенты, кроме Антарктиды. Не просто обстояли дела и у государства, заварившего эту кашу. То, что уцелели врытые в скальную толщу Аппалачей и Кордильер бункеры, а с ними и высшее руководство страны, едва ли улучшало ситуацию. А может, по закону Мерфи, даже ухудшало ее, ведь лихорадочные попытки власть имущих уцелеть могли только снизить шансы обычных людей на выживание.
Части национальной гвардии и силы FEMA, которым предоставили самые широкие полномочия вплоть до расстрела инсургентов на месте, не справлялись с охватившим все пятьдесят штатов хаосом. Немудрено, если вспомнить, как долго они не могли справиться с последствиями урагана в одном. Теперь "Катрина" была на большей части территории США. На улицах уцелевших мегаполисов царила Варфоломеевская ночь, где расовые банды резались за добычу из разоренных супермаркетов и соревновались в охоте на "белых свиней".
Русские знали куда бить. Вдесятеро меньшим мегатоннажем они нанесли больший ущерб. Сыграла свою роль и география: раскиданные по необъятным просторам города и веси РФ были менее уязвимы, чем многоэтажная городская Америка, втиснутая в узкие пятачки у побережий. При атаке на мегалополисы эффективность поражения "биологических целей" растет не в разы, а на порядки. А уж если те находятся в зоне минутного добегания приливной волны… тогда каждый мертвец обойдется почти даром.
Падали, как подрубленные, небоскребы, а вместе с ними рушилась "американская мечта" - мечта эгоистов всего мира, променявших могилы предков на жирный гамбургер. Сколько их там было - сто миллионов? Двести? Вряд ли кто-нибудь подсчитает.
Вскоре стало ясно, что государство в прежней форме доживает последние дни.
Собранная по лагерям беженцев группа ученых не зря ела пайковый хлеб с ореховым маслом. Теперь за него они работали лучше, чем когда-то за стотысячные оклады с бонусами к рождеству. Им удалось на конкретных данных смоделировать развитие "ядерной зимы" на ближайшие пять лет, и результат анализа был приговором для всего континента от Аляски до Калифорнии. Вместе с ним обречены были уцелевшие двести миллионов. Расчет показал, что через год в живых останется только каждый двадцатый. Спасать их не было ни возможности, ни смысла.
И тогда был введен в действие план "Ковчег". Он был разработан аналитиками Пентагона задолго до войны и рассматривался как последний ответ на многие катаклизмы: от энергетического кризиса до нового оледенения.
Согласно ему после получения критического урона не имело смысла распылять силы и пытаться удержать всю страну. Вместо этого войска отводились в районы, ограниченные естественными барьерами - реками, горными массивами, непроходимыми лесами. Там создавались "зеленые зоны", плацдармы для сохранения государственности и нации. Первый из них располагался в районе Скалистых гор, второй - в Центральных Аппалачах, третий - на севере штата Мэн. Затем туда эвакуировалось некоторая часть населения. В эти же районы свозилось продовольствие, сырье и горючее со всей подконтрольной части страны.
Кое-какие приготовления были сделаны еще в мирное время. Журналисты то и дело натыкались в лесах на огромные промзоны за колючей проволокой, на парки законсервированной техники и поселки с пустыми сборными домами. Им быстро затыкали рты владельцы "свободных" СМИ.
Но это была только половина плана, хотя и ее просачивание в прессу вызывало бы у общественности истерику. А что было бы с той, узнай она вторую часть? Создание островов безопасности не имело бы смысла, если бы основная часть населения осталась там, где она есть. Эти "неудачники" пошли бы на штурм твердынь и затопили бы их как зомби в известных фильмах. Даже если их удалось отбить, проредив химическим или биологическим оружием, по пути они успели бы сожрать все продукты, а их машины - все топливо. От этого балласта надо было избавиться радикальным путем. Для этого основной поток беженцев следовало направить в противоположном направлении: в мертвые пустыни Запада, в Мексику, через канадскую границу - дальше на Аляску и полуостров Лабрадор. Там на голой земле для них создавались огромные "гуманитарные" лагеря, рядом с которыми меркли фантазии Солженицына.
Но тут не тратили патронов или Циклона-Б. Заманив людей туда, где не было дорог, их бросали вымирать от голода, антисанитарии и "социальных факторов". Те же аналитики (очкарики, которых побаивались многозвездные генералы) посчитали, что даже обычную континентальную зиму в таких условиях переживет только каждый восьмой, и то при условии полного истребления всей живности в округе и повального каннибализма. А много ли сумеют вернуться назад?..
Только так можно было сэкономить ценные ресурсы и спасти хотя бы малую часть того, что было державой-гегемоном.
Теперь этот проект планомерно воплощался в жизнь. Сохранившие боеспособность и управляемость части сухопутных сил стягивались в менее пострадавшие районы Среднего Запада; вместе с ними эвакуировались семьи. Но и там они не должны были задержаться надолго. После того как закончится уборочная - в помощь фермерам придадут и мобилизованных беженцев из городов - и погрузят в трейлеры и вагоны продукты, войска отправятся к месту своей постоянной дислокации в "зеленые зоны".
Информацию о масштабах потерь сдержать было невозможно, и дезертирство ширилось, в том числе и на флоте. Но те капитаны, которые послали верховное командование куда подальше, далеко не уплыли - крылатых ракет было достаточно, да и самолеты еще летали, а у пилотов палубных бомбардировщиков было больше причин подчиняться Центру, ведь они не могли сесть, где им вздумается.
За неполный месяц US Navy обеспечил эвакуацию восьмидесяти тысяч солдат и офицеров US Army из заокеанских баз в Западной Европе и Юго-Восточной Азии. Базы за морями перестали быть нужны. Мир коллапсировал, сжимался, и контролировать территорию больше округа становилось проблематично. Там, куда катилось человечество, не останется ни глобальных сверхдержав, ни международных отношений. Только островки цивилизации в океане дикости в лучшем случае, а в худшем - островки жизни в море опустошения.
Тем, кого служба занесла в Центральную Азию, повезло меньше. В Афганистане деморализованный контингент бросили на радость моджахедам и талибам, которые на время резни даже забыли былые распри. Воздушный коридор оказался бы слишком дорогим удовольствием.
Но и тех, кому достался билет, возвращали не для того, чтоб разгребать пепел NY или LA. Вместе с семьями, если таковые уцелели, их вывозили в "зеленые зоны".
Но для тех же, кто стоял на вершине пирамиды, для бриллиантовой сердцевины "золотого миллиарда", чья юрисдикция съеживалась как шагреневая кожа, существовала спасательная шлюпка класса "люкс". Секретный договор с австралийским правительством был заключен еще в 1965 году. Согласно ему северное побережье должно было принять двести тысяч беженцев. Тех, кто реально правил миром, вместе с обслугой и охраной, было как раз столько. Почти никто из них не погиб в огне - еще во времена Карибского кризиса они переселились подальше от городских агломераций.
Часто власть этих людей выражалась не в должностях и званиях. Лица их не мелькали по ТВ; соседи считали их скромными адвокатами или маклерами. Но именно они были архитекторами и каменщиками "Нового мирового порядка", смертельную рану которому нанес залп русской подлодки - члены Бильдербергского клуба, Трехсторонней комиссии и других заведений, куда посторонним путь закрыт.
Вот и сейчас войти в число избранных нельзя было ни за какие деньги; многих толстосумов, биржевиков и деятелей шоубиза оставили за бортом, когда в назначенный час неприметные автомобили и мини-вэны (реже - вертолеты), начали доставлять людей на причалы, где уже ждали лайнеры с конвоем из сторожевиков и корветов.
Для отвода глаз и дезинформации была вброшена "липа" о Гавайях. Островной штат, где помимо шикарных отелей и пляжей находилась печально знаменитая база ВМФ США "Перл Харбор", не пострадал - силы были слишком неравны, и русские сюда просто не дотянулись. Теперь остров получил в документах кодовое название "Новая Формоза". Он был неплох как последний "непотопляемый авианосец", но для размещения "мозга" не годился. Слишком уязвим в мире, где шла война всех против всех.
Впрочем, одно дело в мире у них еще оставалось, поэтому часть самых боеспособных сил была направлена в Северный Ледовитый океан, где на покинутом норвежцами Шпицбергене была оборудована временная база ВМФ.